Было поздно, когда Пярья пошла из коровника на почту.
Луна светилась, и чернел лес. Вдоль синей тропки свистел ветер. Внизу в деревне теплились окошки.
Чем быстрее она шла, тем длиннее казалась ей дорога, тем дальше цель. На мгновение она остановилась у дома, заметенного снегом. Ворота стояли глубоко в снегу, двор горбился сугробами.
Вымерший дом.
А когда-то здесь жили Рууди Популус и Йемель, Тильде, Кристина, Еэва. По вечерам в их окнах моргал огонек… А изба Ситска была и тогда темной, ведь они ложились спать вместе с курами. Казалось, там никто и не живет. На сердце у Пярьи сделалось почему-то тяжко, и она устало села в сугроб. Старый Такмак остался позади, Новый Такмак уже виднелся, а идти не было сил. Время от времени до ее слуха доносилась мелодия, знакомая и в то же время чужая, монотонная и грустная. Пярья заставила себя встать.
Луна и большие ясные звезды сияли. На равнине ветер крутил белоснежную крупу. Пярья со страхом смотрела на две огромные яркие звезды. И все тогда было так же, как теперь: светила луна, сверкали звезды и ветер крутил снег.
Вдруг плохие вести? Может быть, Пярья шла за извещением о смерти? Молчи, сердце. Всегда ты дрожишь, всегда боишься плохого, даже если это плохое придумано тобой. Желтушечному больному все вокруг кажется желтым.
Почта была давно закрыта. Но в окошечке мерцал огонек, и из трубы в синее темное небо поднималась прямая ниточка белого дыма. Словно она пыталась согреть замерзшее поднебесье. Глупая. Разве это возможно? Возможно! Каким уютным и домашним делает все вокруг одна-единственная дымящаяся труба…
Пярья немножко сомневалась, но потом постучала в окно.
— Кто там?
Заведующая гремела щеколдой.
Пярья затаила дыхание, испуганные глаза ее светились вопросом, сердце ей не предвещало ни «да» ни «нет».
Заведующая подала треугольничек…
Пярья тут же вскрыла, и ее глаза летали по строчкам как молнии, только какое-то стихотворение она пропустила. Стихотворение можно прочесть и после.
«Ну как, все хорошо?» — спрашивал молчаливый взгляд заведующей.
— Да, — глубоко вздохнула Пярья. — Он жив.
Пярье захотелось очутиться дома. Небеса больше не пугали ее, не пугало и пустынное поле. Сейчас она уже не помнила ни одной строчки из письма, знала только одно — Ханнес жив!
Только в теплой постели, под одеялом и кожухом, Пярья снова развернула сложенный треугольничком листочек, часто исписанный лиловыми чернилами.
«Помнишь ли ты, Пярья, место, где вырублены в камне эти слова? — спрашивал Ханнес.
Любовь Ханнеса к стихам и раньше приводила Пярью в умиление. А его руки казались особенно огромными, когда он перелистывал тоненькие книжечки стихов. Он любил Койдулу, Лийва и Анну Хаава и знал их стихи наизусть. Он говорил, что эти ясные и простые стихи проникают в душу.
Однажды Ханнес рассек топором ногу, — и ничего, только побледнел. Но всякий раз, когда он читал стихи, глаза его делались влажными.
«Если от меня больше не будет писем, не волнуйся. К сожалению, об этом больше ни словечка не могу сказать.
Вчера меня приняли в партию…»
«Ханнес вступил в партию! Почему больше не будет писем? Почему Ханнес не может ничего сказать?..»
«…Может быть, скоро буду в тех самых местах, где вырублены в камне те строки. Вспомни…»
Пярья и так помнила. Но какое отношение все это имело к тому, что писал Ханнес?
…Три года назад Ханнес привез Пярью в Алатскиви, хотел показать жене свою родину. Время было весеннее. Они осмотрели замок, бродили по парку и пошли на кладбище, на могилу Юхана Лийва. Ханнес еще сказал тогда, что надгробный памятник установили рабочие тартуского завода.
Они стояли друг против друга — Пярья разглядывала барельеф, а Ханнес по другую сторону надгробья вслух читал:
Пярья следила за желтой бабочкой.
— Да ты и не слушаешь, — сказал Ханнес.
— Нет, слушаю, — оправдывалась Пярья.
Потом они еще ходили в Калласте. Там были серые домики, сети на заборах и лодки. Живописно и очень бедно. Ханнес привел Пярью на высокий обрывистый берег. Смотрели на озеро Пейпси. Потом собирали цветы. Белые анемоны. Шли рука об руку по шоссе. Пярья жалела, что цветы увянут, Ханнес рассказывал о своих покойных родителях.
Это был прекрасный день.
Но какое отношение имело все это к письму? Озеро и Алатскиви? Ограды Калласте и белые анемоны? Зачем Ханнес теперь постарался напомнить об этом Пярье? Там же теперь…