Пани Алина, худая высокая пани, разукрашенная и надушенная, встретила меня в китайском шляфроке[51] и в хитроумном пестром тюрбане. В пальцах она вертела длинный красный мундштук с тоненькой коричневой сигаретой «More», и когда открыла рот, то вместе с клубящимся дымом закружились в воздухе слова приветствия.
– О-о, так это пан Юрко? Мое почтение! Как мило со стороны пана – такие розы! Прошу пройти. Там у меня в доме еще две собачки, но не бойтесь, со мной вам ничего не грозит.
Она не пошла – она поплыла впереди меня, гордо неся свой стройный стан.
– Прошу в салон, – сказала она.
Мы прошли прихожую и оказались в просторной комнате с большими широкими окнами, пальмами и фикусами, со старой мебелью и картинами. В углу высился украшенный мозаикой камин, на деревянной полке белели статуэтки фарфоровых панночек и кавалеров. Над самим камином на скрупулезно выписанном портрете красовалась обнаженная девушка. Ее тело бронзовело на бледно-розовой постели, а в уголках медовых уст притаилась фиглярская улыбка. Утонченную фигуру украшали большие груди с игриво вздернутыми кнопочками, правая рука с охапкой орхидей кокетливо прикрывала низ живота.
– Это вы! – восторженно воскликнул я.
– Ох, это было так давно!
Уже только по сецессионной манере художественного письма можно было отгадать автора портрета.
– Неужели сам Новакивский?
– О, так вы немного разбираетесь в искусстве? Олюсь был частым гостем в моем салоне. Это был большой ребенок. Когда продавал свои картины, плакал.
– Вы просто красавица!
– Э, был конь, да изъездился! – засмеялась пани Алина.
В этот момент в гостиную вошли два здоровенных черных пса, один вид которых вызвал на моей спине холодный пот. Псы вполне спокойно меня обнюхали и улеглись у стены.
– Знакомьтесь – это мои песики Адольфик и Йоська. У меня еще есть стайка обленившихся котов, которые живут с собаками в каком-то тайном сговоре, поскольку не обращают друг на друга никакого внимания. У котов не менее поэтичные имена: Берия, Каганович, Риббентроп, Геббельс и Молотов.
– Неужели вы их так и называете?
– Где там! Я называю их значительно ласковее: Берця, Казя, Рибусь, Гебусь и Моля. А кто, по-вашему, лучше всех мышей ловит? Берця! Мастер своего дела. А вот Казя очень уж обнаглел. Как-то наложил посреди дома. Ох, и задала же я ему перцу! Да вы садитесь на диван и чувствуйте себя, как дома. Чай или кофе? Чай! С молоком или без? Рекомендую на английский манер, с молоком. Сначала наливаем в горнятко[52] кипяток, потом чай, и лишь в конце молоко. Ни в коем случае не наоборот. Поняли? И ни грамма сахара! Это только москали цедят хербату[53] с сахаром.
Я разлил токай, пани Алина надпила и улыбнулась.
– Это мое любимое вино. У вас нюх, пан Юрко. Ну, а теперь расскажите мне что-нибудь о себе.
Я понял, что интересует ее, в первую очередь, насколько она может мне доверять, и выложил свою биографию, акцентируя именно на тех моментах, которые демонстрировали меня как человека, который никак не может влиться в гармоничное советское общество и только под страхом смерти будет руководствоваться кодексом строителя коммунизма. Пани Алина довольно кивала головой, и с этого дня между нами завязались теплые душевные отношения.
Пани Алина принадлежала к сознательным украинкам. А это большая редкость, ведь процент украинок среди наших проституток всегда был недостаточным для нормального функционирования организма нации. А уж о галичанках что и говорить. Пани Алина относилась к куртизанкам высокого полета – была начитанна, декламировала стихи Лепкого, Олеся, Чупринки, Филянского, Антонича. Многих львовских поэтов и художников знала лично, о некоторых из них вспоминала с такой сладкой грустью, что поневоле зарождалось подозрение об отношениях, которые не обязательно исчерпывались встречами в творческих салонах. Один раз она показала альбом, страницы которого были собственноручно исписаны известными именами, и эти строчки также свидетельствовали о радости общения с высоким искусством.