Часть IV
Приходится констатировать, что если некто обращается к взрослому человеку властным тоном и ведет себя так, словно он его отец, этот человек часто тут же забывает о своих гражданских правах, легко позволяет манипулировать собой, восторженно приветствует нового «отца», безгранично доверяет ему и, наконец, оказывается полностью в его власти, не замечая, что постепенно попадает в положение раба, так как к такому отношению к себе он привык с детства.
1
Смерть и то, что за ней следует, очень интересовали меня с детства.
Наверное, с тех пор, как погиб Рекс.
С Рексом связаны мои самые ранние воспоминания. Великолепный пес — красивая черно-белая овчарка. Он безропотно терпел, когда я тянул его за уши или пытался сесть на него верхом, переносил все игры, которые только может придумать трехлетка. И каждый раз встречал меня с радостью и любовью, виляя хвостом. Он снова и снова показывал мне, что значит прощение.
А еще он показал, что значит смерть.
К тому времени, когда мне вот-вот должно было исполниться двенадцать, Рекс одряхлел и больше не мог справляться с овцами. Мама предложила отправить его на заслуженный отдых, а вместо него взять другую, молодую собаку.
Я знал, что отец терпеть не может Рекса. Иногда мне казалось, что он ненавидит нашего пса. Или он ненавидел маму? Она любила Рекса даже сильнее, чем я, — за его беззаветную преданность и неспособность разговаривать. Он всюду сопровождал маму, во всем ей помогал. И, как однажды выкрикнул отец в пылу ссоры, мама заботилась о нем куда больше, чем о родном муже, и кормила пса гораздо лучше, чем собственного супруга.
Я хорошо помню тот день, когда она предложила завести еще одну собаку. Мы были на кухне. Я сидел на полу и гладил Рекса, мама возилась у плиты, а отец наливал себе очередную порцию виски.
— Я не готов тратиться на двух псин, — ответил он. — Сперва я пристрелю эту шавку.
До меня не сразу дошло значение его слов. Мама покачала головой.
— Нет, — твердо отчеканила она. В кои-то веки мама была непреклонна. — Если ты его хоть пальцем тронешь, я…
— Что? — переспросил отец. — Ты мне угрожаешь?
Я уже понимал, что сейчас начнется. Надо обладать недюжинной храбростью и мужеством, чтобы защищать от отца кого-то, принимая огонь на себя. Именно так мама и поступила, решившись отстоять Рекса.
Как всегда, отец пришел в бешенство. Предчувствуя недоброе, Рекс вырвался из моих рук и выскочил из кухни. Мне бы броситься за ним, но я замешкался, а потом было слишком поздно. Я оказался в ловушке.
Отец грохнул об пол стакан, отшвырнул стол, едва не попав им в меня, и двинулся к маме. Она в ответ кидала в него тарелками.
Отец, размахивая кулаками, прорвался к ней прямо по осколкам. Мама уперлась спиной в столешницу. Ей некуда было бежать. И вдруг…
Она схватила огромный нож, которым разделывала овец, и поднесла к груди отца, целясь в сердце.
— Я убью тебя, — прошипела она. — Я не шучу.
Все замерло в онемевшей тишине.
Я осознал, что мама и правда способна его зарезать. К моему разочарованию, она этого не сделала.
Не проронив ни слова, отец повернулся и вышел, хлопнув дверью.
Несколько мгновений мама не шевелилась, а потом из ее глаз хлынули слезы. Это ужасно: наблюдать, как мама плачет. Я чувствовал себя совершенно беспомощным и слабым.
— Я сам его убью ради тебя, — сказал я.
Мама зарыдала еще горше.
А потом… мы услышали выстрел. И за ним — второй.
Не знаю, как я выбежал из дома, как очутился на лужайке. Все, что я помню, — лишь окровавленный Рекс на траве и удаляющаяся фигура отца с ружьем.
Я видел, как Рекса покидала жизнь. Его глаза остекленели, лапы одеревенели, язык посинел. Я смотрел на него, не в силах отвернуться. И уже тогда, в детстве, я чувствовал, что вид умирающей овчарки запечатлелся во мне навсегда.
Я зажмурился, но перед моим внутренним взором неизгладимым отпечатком стояло мертвое тело собаки и мягкая влажная шерсть, пропитавшаяся кровью.
Позже мы с мамой оттащили Рекса к выгребной яме и бросили туда — гнить среди смердящих тушек и требухи. И мне показалось, что вместе с Рексом в яме навсегда осталась и часть меня: то хорошее и доброе, что во мне было.