Иногда я задумывалась о том, как это возможно – боль, доставляющая такое удовольствие. Однажды я ушибла босой палец ноги об ящик стола. Я с проклятиями прыгала на одной ноге, бросилась к своему приятелю в соседний кабинет, чтобы он меня пожалел, и не могла сосредоточиться на работе еще минут пятнадцать, отвлекаясь на непрекращающуюся, хоть и несильную, пульсацию в пальце. Но когда боль мне причинял он, разница между болью и удовольствием стиралась, превращая их в две стороны одной медали: различные по достоинству, но равные по силе воздействия, достаточного, чтобы возбудить меня, они давали единый результат. Поскольку боль была прелюдией и неизменно означала, что – неважно когда, может быть, несколько часов спустя – наступит оргазм, я вскоре поняла, что жду ее, как ждала бы, например, что он будет ласкать мою грудь, жду, как чувственного переживания, как непременной составляющей секса.
Кто-то колотит в дверь. На часах – 18:30, и я сама вошла только несколькими минутами раньше. Я выглядываю, не снимая цепочки. На пороге – он, с недовольным выражением лица: пакет из супермаркета на сгибе правой руки, в левой зажата сумка с логотипом «Генри Бендела» и кейс, который он держит большим и указательным пальцами; в зубах – сложенная в длину газета.
Выразительное мотание головой (газета рассекает воздух, задевая верхушки стеблей сельдерея, торчащих из пакета) означает, что освободиться с моей помощью от своего груза он не желает. Он проходит на кухню и с облегчением опускает на пол пакет с продуктами; резко разворачивается – газета падает в коридоре, а кейс – с громким стуком на пороге спальни. Он с серьезным видом подмигивает мне и торжественно, обеими руками, ставит сумку из «Бенделс» на незастеленную кровать. Я, улыбаясь, вопросительно поднимаю брови, на что он отвечает: «Только после ужина». – «Ты ведь не шел по улице с газетой в зубах?» – спрашиваю я. «Нет. Я сунул ее в рот перед тем, как начать колотить в дверь. Для большего эффекта». Он сурово оглядывает меня с ног до головы.
«А сейчас?» – спрашиваю я, доев салат. «Точно не сейчас, – отвечает он. – Мы же не на диете, нужно дождаться омлета». – «Его Величество снова не знает, что ему приготовить». Он мрачно кивает: «Ты будешь в восторге от омлета». После омлета (он делает роскошные омлеты: инкрустированный чуть хрустящими овощами, посыпанный сыром, с гарниром из жареных грибов) я откашливаюсь. «Ну?» – «Серьезно, можно подумать, ты первый раз здесь ужинаешь. Мне кажется, я всегда придумываю что-нибудь на десерт. У меня есть пахлава»[4]. – «Пахлава, – недовольно повторяю я, – мы только что ели яйца, жуткое сочетание. Я больше не могу». «Не ешь. А я облизываюсь с тех пор, как услышал ее призыв из грязной забегаловки на Бликер-стрит. Будешь смотреть, как ем я».
Наконец я, причмокивая, ловлю последние капли меда с его пальцев и провожу языком по губам. «Отвратительно, – произносит он. – Тебе, кажется, придется еще раз принять ванну. Господи боже, у тебя что-то липкое на шее, у тебя даже брови сладкие».
Он оттирает мед с моего лица мокрым полотенцем. «Итак, – говорю я торжественно. – Время пришло. Что в сумке?» – «Тебе даже невдомек, что есть и вторая сумка. – Он злорадствует. – Я спрятал ее внутри пакета с продуктами, все помидоры подавила. И потом, я еще не выпил кофе, я могу уснуть, если не получу кофеина – у меня был непростой день».