Беатрис передернула плечами.
– Завтра не забудь послать запрос об этой любопытной компании и позвони ребятам из налоговой.
Пабло покосился на Беатрис и ограничился тем, что мотнул головой в сторону дома:
– Окно на втором этаже.
Действительно, там висела табличка охранной фирмы, и Пабло обругал себя за то, что не увидел ее раньше. Накануне, когда Беатрис с Пабло следили за Росом и спонтанно пустились в погоню за убийцей-поджигателем, другая группа наблюдения дежурила у виллы травматолога в Боадилье-дель-Монте, в тридцати километрах от Мадрида. Вечеринка с двумя девушками затянулась допоздна – ночные бабочки покинули жилище врача только в четыре утра. Травматолог вышел в девять и отправился на работу в госпиталь. Вскоре появилась домработница и пробыла в доме до полудня, после чего вилла опустела. Полицейские воспользовались моментом и осмотрели мусор, который вынесла горничная. Они нашли несколько окурков косяков марихуаны и пакетик из-под кокаина. Те же самые полицейские позднее засекли толкача (хорошо известного в Мадриде и его окрестностях), нарисовавшегося, как только хозяин вернулся с работы. Эти же ребята попросили затем дилера уточнить характер его взаимоотношений с фигурантом. «Вывод: Монтанья любит поразвлечься», – подумала Беатрис.
Теперь Монтанья навестил особняк в Эль-Висо, собственность предприятия, обосновавшегося в налоговом рае.
Второй сюрприз, совершенно неожиданный для обоих детективов, подъехал к железным воротам, выкрашенным зеленой краской, на мощной многолитражной машине. Гость вышел из салона и нажал на кнопку домофона.
Пабло достал прибор ночного видения, пригляделся к нему и присвистнул.
– Что такое? – спросила Беатрис.
Пабло откорректировал фокусировку и еще раз пристально изучил визитера.
– Ты не поверишь: Франсиско Оркахо, in person.[67]
– Ты шутишь! – подскочила Беатрис и потребовала у напарника инфракрасный бинокль.
Франсиско Хосе Оркахо считался одним из худших правонарушителей. Суровый приговор суда за сводничество и наркоторговлю можно было назвать справедливой оценкой его социальной деятельности, хотя примерное поведение в тюрьме и дорогие адвокаты обеспечили ему скорое освобождение. Беатрис узнала шрам, рассекавший его правую щеку от виска до подбородка, словно геологический излом породы. Он носил теперь более короткую стрижку и бородку, тонкой щеточкой сливавшуюся с бакенбардами, но лицо матерого зверя не узнать было невозможно. Она пронаблюдала (сквозь прибор ночного видения картина представала в ярко-зеленом свете), как Оркахо склонился к видеофону, изобразив радушную улыбку. Ворота открылись, но преступник не спешил входить. Вместо этого он попятился к машине, открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и подал руку.
У Беатрис перехватило дыхание.
Луис Монтанья нетерпеливо расхаживал по гостиной дома в Эль-Висо, который ему предоставляли для таких особенных случаев. Особенных и нечастых. И еще возбуждающих и соблазнительных, мог бы добавить он, невероятно возбуждающих. Он знал, что это грешно, незаконно и не ведет ни к чему хорошему, но удержаться не мог. В сочетании адреналин, тестостерон и чистейшая живительная сила, как сказали бы его друзья из федерального округа, дарили ему великолепные, яркие переживания, острее и слаще которых он не испытывал никогда в жизни. С ними не могли сравниться ни удовлетворение после первой операции (множественная травма свалилась на него как снег на голову в конце долгого дежурства), утомительной, но воодушевляющей, ни эйфория от граммов белого порошка, к которому он прибегал чаще и чаще, ни ласки сотен сеньорит, платных или влюбленных, постоянно сменявших одна другую в его постели. Сказать, что эта дивная смесь позволяла ему почувствовать себя живым, – все равно что утверждать, что капитан Ахаб выказывал легкий интерес к белым китам.
Сначала Монтанья сидел впотьмах, но вскоре спохватился и бросился зажигать люстры. Он окинул взором гостиную: диваны и кресла, обтянутые светлой набивной тканью, камин, светящийся фальшивым газовым пламенем, дорогие картины, библиотека – и ни одной фотографии. Доктор отметил, что некто (наверное, прислуга, убиравшая апартаменты) поставил в вазы свежие букеты цветов. Монтанья поднялся на второй этаж по лестнице, покрытой ковром из волокон рафии,[68] и вошел в главную спальню. Он прищелкнул языком. Все как обычно: широкая кровать с деревянным балдахином с легким льняным пологом была застлана свежим надушенным бельем. Травматолог вернулся на первый этаж и подошел к бару, вмещавшему дюжины бутылок с напитками на любой вкус. Интересно, кто еще пользуется гостеприимством этих апартаментов? Монтанья открыл бутылку шотландского солодового виски двадцатипятилетней выдержки и положил в низкий бокал два кубика льда из полного ведерка. Это снова позаботилась прислуга, или он лично проявил внимание? Затем доктор налил себе щедрую порцию спиртного.