Мама всегда говорила, что именно в этом моя проблема, несмотря на то что я уже молодая женщина двадцати лет от роду. «Ты слишком открыта, Энни Макинтайр! Жизнь — трудная штука, и лучше приготовиться к ней сейчас, чем потом испытать тяжкое разочарование». Когда бабушка умерла, мама только и сказала: «Теперь, возможно, ты спустишься на землю».
Но я не спустилась. Я купила билет в один конец, в Париж. Чтобы «разбить скорлупу» и не жалеть о том, сделано.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Я нашла.
На улочке, параллельной улице Риволи [24], вдалеке от Сены, я нашла тот самый отель, где остановилась, приехав в Париж в первый раз. С похорон бабушки я прямиком направилась в аэропорт, а потом остановилась здесь. Тогда мне было двадцать три. Это было еще задолго до того, как я познакомилась с Марком и Бетти.
Сейчас я снова стою перед входом в этот маленький отель, у которого нет даже ни одной звезды. Я вспоминаю, что в моем номере не было даже ванной. Только туалет и раковина за рваной перегородкой в японском стиле. Старая женщина за стойкой вспомнила меня. Я удивлена, потому что я едва ее помню. Только сейчас в моей памяти возникло ее лицо, ее сильно подведенные черным карандашом глаза, аккуратно нарисованные, будто две идеальные арки, брови и крашенные в соломенный цвет волосы.
— Мадемуазель Макинтир, моя прекрасная гостья из Австралии!
Она с хлопком складывает ладони и улыбается, выходя из-за стойки мне навстречу, чтобы взять меня за руки. У нее очень маленькие ладони, словно у ребенка. Она похожа на игрушечную куклу. Я тоже улыбаюсь. Меня искренне трогает такой теплый прием и то, что она вспомнила меня после стольких-то лет. Потом, правда, до меня доходит, что для нее прошло всего пара лет, с тех пор как я последний раз была здесь. Я уверена, что теперь для меня будет больше сюрпризов. С этого момента я меняю ход судьбы, и будущее станет развиваться совсем по другому сценарию.
Она настаивает, чтобы я вселилась в ту же комнату, Chambre 402, хотя на сей раз я предпочла бы другой номер, по крайней мере с душем. Потому как, несмотря на мою обманчивую внешность, я уже не та молодая девушка, которой была, и меня не столь легко прельстить одним лишь фактом пребывания в Париже. Но я не хочу обижать эту милую даму, поэтому беру огромный железный ключ, который она протягивает мне с улыбкой, киваю и благодарю ее.
— Merci beaucoup, Madame, — повторяю я снова и снова. Полагаю, что в этом я не изменилась.
Мой номер на четвертом этаже, куда ведет узкая витая лестница, деревянные ступени которой скрипят, отзываясь на мои шаги. Добравшись до своего этажа, я совершенно выдохлась. У меня тяжелая сумка. В поисках этого отеля я провезла ее в метро через весь Париж и пронесла по улицам. Это был тяжелый день — тяжелая неделя. Я бросила Марка. Он не знал, куда я ушла. У меня с собой не было телефона. Мобильных еще не было. Да и потом, как я уже сказала, все кончено.
Я открываю дверь и включаю свет, щелкнув рычажком медного выключателя слева от двери. Он там же, где и был. Небольшая полутораспальная скрипучая кровать, которая у французов считается двуспальной, накрыта бело-желтым покрывалом. Розовые и голубые цветочные обои по краям отстают от стен. На полу лежит потертый темно-синий ковер. Окно выходит на улицу.
Я вздыхаю. По крайней мере, все это мне хотя бы знакомо.
Бросив сумку на пол, я падаю на кровать. Да, кровать очень неудобная. Уже поздно, около семи. Надо умыться, снять напряжение с красноватой и припухлой кожи лица и пойти поужинать. Сегодня я не завтракала и не обедала. Но я слишком устала. Меня даже подташнивает. Это определенно стресс. Я просто полежу и постараюсь уснуть, накрывшись с головой покрывалом или просто закрыв глаза.
«Ты сама стелила себе постель, — сказала бы моя мать, — вот и спи в ней».
Но я не стелила им постель. И я не могу уснуть, вспоминая то, что говорила мне Бетти. Все складывалось в единую картину, и я старалась найти причину, чтобы как-то объяснить все произошедшее, чтобы хоть как-то облегчить свою боль, эту тупую боль в сердце.
Я не двигаясь лежала на кровати, а горячие слезы медленно стекали у меня по щекам, будто завтра не наступит никогда, потому что его вообще не существует. Может, Бетти хотела что-то доказать себе самой, сначала с Карло, а потом с моим мужем? Как тогда, когда мы взвешивались на тех старых автоматических весах рядом с аптекой? Может, такую извращенную форму у Бетти приобрел соревновательный инстинкт?
Марк и Бетти сейчас здесь со мной, в этой маленькой комнатке отеля. Я вижу, как она распускает волосы и ее пальцы пробегают сквозь эти языки этого рыжего пламени. Она, словно огонь маяка в ночи, манит его. Марк ласкает ее шею, его пальцы соскальзывают за ворот ее рубашки, проникая под черную тонкую ткань ее кружевного лифа. Он прижимает ее к себе. Я слышу, как Марк, задыхаясь, восклицает: «О боже, Бетти!» Его горячее дыхание обжигает ей шею. Обхватив ее за талию, он увлекает ее к кровати. Но она отталкивает его: «Нежнее, ковбой!» Тогда Марк смотрит, сидя рядом со мной на кровати, прямо здесь, как она стоит перед нами. Бетти расстегивает рубашку, улыбаясь в ответ на его взгляд, который ласкает ее обнаженные, полные груди, ее белую кожу. Она такая же, как те женщины на его рисунках. Она прекрасная зеленоглазая богиня, действительно magnifique. Она может утолить его боль. Она — понимает. Марк протягивает руки, проводит ими по ее бархатной коже, сжимает ее груди, бедра. Юбка Бетти падает на пол: «О мой Бог, Бетти! Tu es si belle…»
24
Улица Риволи — она из самых длинных улиц Парижа, естественное продолжение Елисейских Полей на восток от площади Согласия. Протянулась по правому берегу Сены на три километра параллельно течению реки.