Все надежды Сен-Валье возлагал на зятя, и в письме от 19 сентября просил его обратиться к королю:
«Господину великому сенешалю.
Господин сын мой!
Думаю, Вы достаточно осведомлены о моей участи: дело в том, что король повелел схватить меня безо всяких на то причин, клянусь в том спасением души, а только оттого, что господин Коннетабль уехал, и доставил сюда в замок Лош, словно какого вероломного изменника, что является для меня источником ужасных терзаний, от коих я гибну. Молю Бога, да благоволит даровать мне крепкое терпение, а Королю — осознание того, сколь тяжкий позор он на меня навлекает. Но коли ему то угодно, здравый смысл требует от меня набраться терпения. А поскольку Вы — тот, к кому я питаю наибольшую любовь и доверие, мне захотелось уведомить Вас о своих злоключениях с тем, чтобы Вы соблаговолили сжалиться надо мною и пожелали спасти от бедственного положения, в коем я пребываю. А если б сумели Вы изыскать возможность приехать для беседы, мы могли бы решить сообща, что тут следует предпринять. Ради всего святого, сделайте милость, пошлите сюда свою супругу. Она могла бы проехать через Блуа, дабы испросить отпуск у Мадам ради того, чтобы навестить меня, не вдаваясь в объяснения, а затем мы обсудили бы с нею, что надобно поведать Госпоже королеве-матери. Что касается Вас, то напишите королю и Мадам о моем деле так, как Вы умеете, со свойственным Вам блеском. Пуская в ход увещевания, постарайтесь добиться, чтобы месье де Лизьё прибыл сюда. Сердце мое сжимается так, что вот-вот разорвется, а я не знаю никого, к кому мог бы обратиться с просьбой. Заклинаю Вас поелику возможно скорее сообщить мне о своих новостях. Молю Бога, господин мой сын, даровать Вам то, чего Вы желаете.
Лош, 19 сентября.
В тот же день он обратился к дочери, умоляя ее приехать в Лош:
«Госпожа моя, супруга великого сенешаля!
С тех пор, как я к Вам писал в прошлый раз, успел переехать в замок Лош, где подвергаюсь самому дурному обращению, какое может испытывать несчастный узник, и, коли Бог мне не поможет, долго не сдвинусь отсюда, а поскольку все мои упования — на Вас с супругом, молю его прийти и поговорить со мной. Если же для него это невозможно, молю, чтобы соблаговолили приехать Вы. Вы не могли бы доставить мне большей радости, чем явившись меня повидать. И мы смогли бы обсудить, о чем Вам следует сказать Мадам. Когда же Вы встретитесь с нею, уместно будет попросить отпуск, дабы меня навестить. Заклинаю Вас проникнуться такой жалостью к своему несчастному отцу, чтобы Вам захотелось его проведать, и, коли это для Вас возможно, привезите с собою г-на де Лизье, чьему доброму расположению я вверяю свою судьбу. У меня сердце разрывается оттого, что я смею молить Господа о чем-либо ином, нежели даровать Вам то, чего Вы пожелаете.
Лош, 19 сентября.
Жан Ла Венёр, епископ Лизье, первым разоблачивший заговор, также получил послание от Сен-Валье, датированное тем же числом. Заключенный молил его обратиться к великому сенешалю и его супруге, дабы те как можно скорее приехали в Лош[105].
Тем временем следствие шло полным ходом. Члены комиссии распорядились в присутствии Сен-Валье прочитать текст его первого допроса, проведенного Жаном Бриноном, текст, в котором он сообщил об аудиенции у Луизы Савойской, имевшей место в Лионе летом 1522 года, затем — о его поездке в Бутеон-ан-Форс к коннетаблю. В ответ на вопрос следователей Сен-Валье отрицал, что ему было известно о содержании договора между Бурбоном и императором и что он встречался с Борэном[106].
Однако 24 сентября один из участников заговора, Эктор Данжеруа, сеньор де Брюзон, известный также как Сен-Бонне, признал, что заметил Сен-Валье в комнате, где коннетабль вел переговоры с Борэном[107]. 23 октября, после того как на это противоречие указали подозреваемому, он сознался, что и в самом деле видел представителя императора и ознакомился со статьями договора[108]. На следующий день он выдал все подробности[109], а в ноябре полностью подтвердил свои показания[110]. Пытаясь оправдаться, Сен-Валье уверял, будто если он не донес о заговоре, то лишь с целью узнать о нем побольше, а затем выдать королю. Но подобные ухищрения не пошли ему впрок. Франциск I уже в ноябре дал указания судьям: