Доступ на ристалище был открыт с шести утра. Вокруг арены столпился народ. Ближе к полудню придворные заняли места на возвышении. Генрих сидел между королевой и вдовой великого сенешаля. Герольд Гиенн выкрикнул истца, бросившего вызов. Ла Шатеньрэ, ведомый своим секундантом Омалем, обошел площадку. Их сопровождали 300 юношей, облаченных в белый и пурпурный атлас. Поборник добродетели удалился в роскошный шатер, где велел приготовить все для пира, который рассчитывал устроить для двора после победы.
Жарнак, в свою очередь, вышел на ристалище. При виде его скромного и немногочисленного эскорта, одетого в черное, в толпе зашептались. Месье де Буази представил молодого человека суверену, а потом от имени своего протеже приступил к выбору оружия. Ко всеобщему изумлению, он потребовал массивные мечи, тяжелые щиты и. наконец, броню, вышедшую из употребления более века назад, — с литыми наручами, вынуждавшими рыцаря держать оружие в вытянутой и несгибающейся руке. Такой выбор создавал Ла Шатеньрэ серьезные неудобства, поскольку тот во время одной давней перестрелки был ранен из аркебузы в правую руку. Герцог д’Омаль пытался оспорить выбор противника, но трибунал по оружию признал его правомерным и утвердил.
По знаку короля противники яростно бросились друг на друга. Жарнак. более легкий, чем его враг, сумел отскочить и зайти противнику в тыл. Ему дважды удалось нанести удар под колено, не защищенное сзади никакой броней, и рассечь мышцу. Ла Шатеньрэ упал. Колосс, которого все считали непобедимым, неподвижно валялся в пыли. Генрих с королевской трибуны недоверчиво созерцал столь неожиданное зрелище. Оно потрясло короля: что это, злая судьба или перст Господень, утвердивший правоту человека, которого он, тогда еще только дофин, оскорбил? Генрих был настолько смущен, что не сразу расслышал просьбу подошедшего к трибуне Жарнака избавить его от необходимости прикончить поверженного противника. Наконец, стряхнув оторопь, король принял предложение и медленно изрек приговор: «Вы исполнили свой долг, и ваша честь должна быть восстановлена». И он пригласил Жарнака к себе на трибуну. Но тут бешеный гнев охватил толпу юных приверженцев Ла Шатеньрэ, и они накинулись на друзей Жарнака. Пользуясь общей свалкой, народ повалил ограждения и, захватив шатер Ла Шатеньрэ, принялся грабить буфеты, растаскивать припасы и драгоценную посуду, а тем временем побежденный, вне себя от досады и ярости, сорвал повязку и умер от потери крови. Так печально обернулся вызов, брошенный Дианой да и самим королем прежнему двору[318].
Единственным настоящим триумфатором стал коннетабль, который не проявил никакой инициативы в организации этого поединка и чей родственник Буази был секундантом Жарнака: в результате Монморанси прослыл мудрецом и его престиж еще более вырос. А до крайности уязвленный король поклялся впредь никогда не разрешать дуэлей. Диана сумела скрыть досаду и вместе с королем отбыла в Вилье-Коттре и Компьень, где они на несколько дней остановились поохотиться в ожидании, пока в Реймсе подготовят все необходимое для церемонии миропомазания.
Венецианский посол Маттео Дандоло, вернувшийся во Францию через пять лет после своего первого посольства, с удивлением отметил перемены, происшедшие в облике и манерах Генриха[319].
«Его Величеству — 29-й год и, хотя я собственноручно описывал его Вашим Сиятельствам как принца с мертвенно-бледным лицом и настолько меланхоличного, что многие из знакомых уверяли, будто им ни разу не доводилось слышать, как он смеется от всего сердца, ныне уверяю вас, что король стал румяным, жизнерадостным и чувствует себя превосходно. Борода у его величества не слишком густа, однако он ее подстригает, глаза — довольно большие, но обычно опущены, лицо от скулы до скулы и лоб недостаточно широки, а потому и голова не особенно велика. Король высок ростом и весьма пропорционально сложен. Держится величаво, на редкость храбр и решителен, а физические упражнения любит настолько, что не пропускает и дня, разве только в дождь, ибо играет он под открытым небом, и зачастую — после того, как во весь дух преследовал одного или двух оленей, а эта забава, как известно Вашим Сиятельствам, является одной из наиболее утомительных. В тот же день после всех поименованных экзерсисов король по два-три часа посвящает фехтованию и по праву слывет в этом спорте одним из лучших: еще во время последнего своего посольства я неоднократно видел, как он без остановки фехтует часами, подвергая себя немалой опасности, поскольку противники непрерывно бегают вдоль берега, ничего не видя: к примеру, отец, выступавший против сына, так хватил его по лбу, что спустил куда поболе шкуры, чем если бы учинил серьезную трепку. Помимо таковых спортивных подвигов следует воздать королю хвалу как хорошему солдату и военачальнику, по свидетельству тех, кто сопровождал его в минуты опасности, коим он неустрашимо себя подвергает».
319