Не стоит описывать, как ловко я использовал то, что Ника ничего не знала о том, что её папик – это мой дядя, а дядя Коля не знал, что Ника (она ему представилась Светой) – моя одноклассница. Недели через три я знал о них почти всё. Начал я с откровенно показного ухаживания, и сразу вляпался в настоящую любовь.
Ника с радостью согласилась сходить со мной в кафе, и когда я смотрел в её глаза и шептал, что я от неё чуть не с пятого класса тащусь, отвечала мне весёлым, радостным, ласковым смехом. И я был по-настоящему счастлив, ведь я не врал, она мне всегда нравилась. И в то же время я был в полном отчаянии, потому что видел воочию, что она играет, притворяется, лжёт. Но она не притворялась и не лгала, вот в чём штука. Просто я чувствовал, что в этот момент она меня по-настоящему любила. А в другие моменты она любила дядю Колю за его ум, опыт, эрудицию, мужественность и весёлый нрав. Вот тогда-то я и вспомнил всё, чему учил меня дядя Коля, – жизнь гораздо сложнее, чем кажется.
Ходить в забегаловки мы вскоре бросили, – Нике для откровений требовались всякие укромные местечки вроде детских площадок в кустиках и выпивка, да и мне в моём полубредовом состоянии спиртное помогало. Говорили обо всём, но я старался каждое своё слово сводить к её достоинствам: красоте, уму, обаянию, вкусам… Я знал, что подобная лесть как ничто другое располагает женщину к откровениям. Я рассказал о некоторых эротических воспоминаниях из своего детства, они её позабавили и посмешили, она тоже кое-что припомнила (или выдумала). Незаметно (я очень старался) мы перешли от общих воспоминаний о детской сексуальности до наших с ней отношений, до постоянного пожатия рук, а потом, конечно, до объятий и поцелуев. Она посмеивалась, но всё же заметно возбуждалась, а я вообще сходил с ума. Мы уже не могли жить без наших почти ежедневных тайных встреч. После всё более горячих поцелуев, объятий, ласк и нежных слов я, превозмогая известные ноющие боли в паху, яростно ненавидел её за папика Колю.
Его я по-прежнему любил, хотя иногда просто с ужасом представлял себе картины их заветных встреч. Эти мои кошмарные представления всегда начинались с одного и того же реального воспоминания: когда-то дядя Коля, стремясь к моему всестороннему образованию, рассказал мне о Бодлере. Он прочёл мне массу его стихов, но одно стихотворение особо врезалось мне в память. Вот дядя Коля стоит посреди своей гостиной, широко раскинув руки и вытянув куда-то ввысь своё ладное, изящное тело. Он не говорит, нет, он почти поёт о красоте и страстной любви, воспетой Бодлером:
…И лежала она, и давалась любить,
Улыбаясь от радости с выси дивана,
Если к ней, как к скале, я хотел подступить,
Всей любовью, бездонной как глубь океана.
Укрощённой тигрицею, глаз не сводя,
Принимала мечтательно разные позы,
И невинность, и похоть в движеньях блюдя,
Чаровали по-новому метаморфозы…
И назревшие гроздья грудей, и живот,
Эти нежные ангелы зла и порока,
Рвались душу мне свергнуть с хрустальных высот,
Где в покое сидела она одиноко…3
Его лицо становится торжественным и восторженным, словно лики древних Богов. Его тело, словно большая рыба, совершает ритмичные изгибы в такт со стихами, а лицо вдохновенно обращается к божественной наготе Ники.
Все видели, как выжимают большую, намокшую тряпку? Как эта тряпка скручивается, мучается, казалось бы, отдав всю влагу, чуть не вопит от боли, а её всё жмут и крутят, мучают и пытают, снова и снова. Так и душа моя, одновременно слушая проникновенный голос дяди Коли, отчаянно и тягостно видит, как зовут его прекрасное, упоённое радостью лицо Ники и её юное, изумительное обнажённое тело. Невозможно передать мою боль! Жгучую, изнурительную, полную неприятия и обиды боль. Она, казалось бы, выдавив из меня всю кровь, весь мой разум, всю мою стойкость, вновь и вновь возвращает эти картины и заново наслаждается своей пыткой. И так без конца – днём, на уроках, вечером – на улицах, ночью – в бессонных ворочаниях. Наверное, это то, что в старых романах называли любовной лихорадкой. Но у меня она не только любовная, к ней примешано врождённое почитание дяди, чувство неправильности, отчаянной несправедливости случившегося и по-прежнему предчувствие ещё большей, неминуемой беды. Эту грядущую беду я уже не в силах буду пережить.
3
Ш.Бодлер. Цветы зла. Издательство Наука. Отрывок из стихотворения "Украшения". Перевод С.Петрова.