– Исключено, – заверил Лажечников, – я б ни за что не решился.
– Что же тогда прикажете с ней делать? – подумала вслух Екатерина.
– Это, во всяком случае, экземпляр редкий, – ответил Лажечников, – я попросил бы поэтому отдать ее мне для музея.
– Вы хотите убить ее?
– Я хочу изготовить из нее чучело, ваше величество, – сказал Лажечников, – совершенно послушной сделать ее все равно не представляется возможным.
– Итак, вы хотите, чтобы я подписала ей смертный приговор?
– Нет, ваше величество, просто подарите ее музею.
– Ну, хорошо, дорогой Лажечников, – решила императрица, – я отдаю вам обезьяну в подарок.
– Мне, ваше величество? – воскликнул Лажечников, залившись румянцем от удовольствия.
– Да, вам. А что в этом особенного?
– Стало быть, обезьяна принадлежит мне, одному мне?
– Разумеется.
– Граф Орлов, вы свидетель, – проговорил Лажечников нетерпеливо.
– К чему эти церемонии, профессор, – сказала императрица, уже направляясь к выходу.
– Ваше величество, вы дали мне слово, – воскликнул Лажечников, – что обезьяна – моя. Я незамедлительно приступаю к изготовлению чучела.
Лажечников вполне серьезно задумал сделать чучело из своего несчастного соперника. В нем не было и следа сомнения или жалости. Несмотря на весь лоск и шик, усвоенные им, он все же оставался варваром и жил в ту эпоху, когда даже в просвещенных странах каждый божий день можно было увидеть, как людей подвергают самым зверским пыткам и казням, жил в стране, где прозябали холопы, с которыми обращались как со скотиной, и где человеческая жизнь не стоила ни гроша.
Ему мало было просто убить противника.
Как служители правосудия той поры выкручивали конечности и разрывали тело своего обвиняемого, прежде чем передать его палачу, а тот, в свою очередь, волок свою жертву на коровьей шкуре к эшафоту и там часами истязал колесованием, прежде чем нанести ей последний удар, прекращающий страдания. Точно так же и Лажечников подготавливался обстоятельно и с наслаждением растерзать несчастного философа. После того, как он распорядился устроить себе в лаборатории лукуллов[23] пир, он расположился там со всеми удобствами, быстро облачился в турецкие мягкие туфли и роскошную просторную домашнюю шубу и лишь затем приказал принести обезьяну.
Шестеро слуг принесли Дидро, тщетно пытающегося отбиться от них, в лабораторию и крепко привязали его к анатомическому столу за руки и за ноги.
Лажечников меж тем хладнокровно смаковал паштеты.
Слуги удалились.
– Вы собираетесь истязать меня, господин Лажечников? – начал было Дидро.
– Нет, – возразил тот с дьявольской ухмылкой, – я, сударь, сделаю из вас чучело.
– Чучело?! – заорал Дидро.
– Да, чучело для своего музея, если вы ничего не имеете против.
– Вы, верно, шутите?
– Нисколько, я говорю вполне серьезно.
– Вы с ума сошли?
– Это вы с ума сошли, – возразил Лажечников, небольшими глотками отпивая из бокала вино, – когда давеча нанесли мне оскорбление.
– За это я был вами достаточно унижен.
– Как и следовало, – учтиво произнес его истязатель, – однако это вовсе не означает, что я не должен делать из вас чучела.
– Вы собираетесь совершить убийство?
– Что за вульгарное выражение выбираете вы для научных экспериментов, господин философ, – с издевкой произнес Лажечников, – с каких это пор у вас во Франции называют убийством изготовление чучела из какой-нибудь обезьяны?
– Но я ведь не обезьяна!
– Вы обезьяна, – возразил Лажечников, – для меня вы обезьяна и навсегда ею останетесь.
– Вы не забыли, что я нахожусь под защитой закона?
– В России нет иного закона, нежели воля царицы, – ответил Лажечников.
– Императрица покарает вас.
– Императрица?! – ухмыльнулся Лажечников. – Именно императрица и подарила мне вас.
– Меня?! – закричал Дидро.
– Да, вас.
– Меня, Дидро?
– Вас, обезьяну с Мадагаскара.
Лажечников закончил свой souper, вытер салфеткой рот, запер дверь и достал инструменты.
– Господин Лажечников, возымейте же, наконец, милосердие, – принялась умолять обезьяна, когда увидела, что ее враг не намерен шутить.
– Во мне не может быть милосердия, – улыбнулся Лажечников, – я сделаю из вас чучело точно так же, как вы сделали бы его из меня, если б стали российским императором.
Он перебирал скальпели и раскладывал их по порядку.
– Ради бога, – простонал Дидро.
– Не будьте, однако, смешным, – с издевкой сказал его истязатель, – ведь для нас, философов, бога нет.
– Бог есть! – в смертельном страхе поклялся Дидро.
– Если он и есть, – возразил Лажечников, беря скальпель и приближаясь к своей жертве, – то он передал вас в мои руки для кары за ваши чванство и высокомерие. И уж я-то безо всякого милосердия сделаю из вас чучело, – и, засучив рукава домашней шубы, он с садистской улыбкой приставил скальпель к груди визжащего Дидро.
– Ну, как успехи воспитанника профессора Лажечникова, ваше величество? – спросила Дашкова царицу, когда та вернулась в свои покои.
– Ах! Это такое злобное животное, – ответила Екатерина Вторая, – мы от него отказались. Теперь Лажечников сделает из него чучело.
– Из него… чучело? – запинаясь, выговорила Дашкова.
– А почему бы нет? – воскликнула Екатерина Вторая. – Я отдала обезьяну Лажечникову в подарок, и он, кажется, был просто счастлив.
– И он хочет сделать из нее чучело?
– Да, конечно, сделать чучело, – теряя терпение, ответила императрица, – и даже незамедлительно.
– О господи… обезьяна… – закричала Дашкова, – да это же Дидро!
– Дидро?
– Дидро, конечно Дидро, – крикнула Дашкова, – да ведь он способен убить его!
– Из Дидро… чучело… Можно умереть со смеху, – воскликнула императрица и звонко расхохоталась.
Княгиня, однако, стремительно сбежала по лестнице, бросилась в карету и помчалась в музей, чтобы спасти Дидро. Ей было до смерти страшно.
Пришлось ждать, пока ей отворили. Она взлетела по лестнице и устремилась к двери лаборатории.
– Лажечников! Откройте!
– Что за надобность, – откликнулся тот, – я не могу сейчас открыть.
– Именем императрицы!
– Как раз именем императрицы я делаю сейчас чучело обезьяны.
– Но это же Дидро! – воскликнула княгиня.
– Ну, тогда я сделаю чучело Дидро, – спокойно ответил Лажечников, – я не задаюсь вопросом, из кого мне делать чучело, я лишь выполняю повеление императрицы.
– Императрица приказывает вам отпустить Дидро, иначе вы поплатитесь головой.
Только тогда Лажечников, хотя и с раздражением, отступился от своей затеи и открыл дверь.
– Он еще жив? – спросила Дашкова.
– К сожалению.
– И невредим?
– К сожалению, к сожалению.
Дидро был спасен. Дашкова с триумфом перевезла его в Зимний дворец, но петербургский паркет отныне горел у философа под ногами.
Несколько дней спустя он покинул и двор, и империю Северной Семирамиды.
Как и все французские ученые, он вернулся в Париж нагруженный бриллиантами, но нет сведений, что он вступил в хор своих предшественников, поющих хвалебные гимны Екатерине Второй и России.
23
Лукулл Луций Лициний (ок. 117–56 гг. до н. э.), римский полководец, считался одним из самых богатых людей своего времени. После отставки жил в Риме и устраивал пышные пиры, которыми прославился больше, чем своими ратными подвигами. Отсюда пошло выражение «лукуллов пир».