Все неофитки, включая меня, тут же принялись что-то писать. Все, кроме Джанин. Она словно обалдела.
– Это шутка такая, да? – выплюнула она, пролистывая блокнот. Щеки Джанин пылали, ноздри раздувались от ярости. – Я пришла сюда сбросить килограмм-другой из-за болей в пояснице. Что это еще за гребаная, себяненавистническая мозгоебка?
– Следите за своим языком, – ровным голосом сказала Глэдис. – Баптистки не используют грубую лексику.
Джанин яростно сверкнула глазами из-под своих украшенных стразами очков с вытянутыми внешними уголками.
– Да вы, по ходу, серьезно, – выпалила она озлобленно и запульнула блокнотом «Когда я похудею, я…™» в Глэдис; та отшатнулась и прикрыла лицо руками. Джанин ушла, не позабыв громко хлопнуть дверью на прощание. После ее ухода зал еще некоторое время окутывала тишина: все мы сидели, вновь и вновь прокручивая в голове слова и действия этой горластой, обозленной, неприветливой, огромной женщины. Женщины, которой никто из нас не хотел быть.
Когда подошла моя очередь индивидуальной консультации у Глэдис, она несколько раз извинилась за «неприятный инцидент».
– То, что мы делаем в клинике, – нечто совершенно новое, меняющее жизнь, – промурлыкала она. – Мы заботимся о наших телах. Люди, как та женщина, еще не готовы этого понять. Они боятся изменений. Они как алкоголики или наркоманы, полностью отрицающие свою зависимость. Держу пари, долго та женщина на этом свете не протянет.
Глэдис, казалось, смаковала саму мысль о смерти таких, как Джанин. Глэдис показала мне тренажерный зал, где в тот день проходили занятия по аэробике: полные женщины, словно марионетки, скакали под указку некой дамы в скромном гимнастическом трико. На полу, я заметила, лежали розовые гантели с логотипом «баптисток». В тишине и уединении кабинета Глэдис щелкнула полароидом и сказала мне вставить получившийся снимок в папку и приносить его в клинику каждую неделю. Это была моя фотография «до». Затем она взвесила меня и, используя компьютерную программу, которую разработал специально для клиники брат Юлайлы, ученый-компьютерщик, подсчитала, что мне нужно сбросить сорок семь килограммов с хвостиком и что по «Программе баптисток» это займет всего девять месяцев.
– Через девять месяцев ты станешь соблазнительной красоткой! – подмигнула мне Глэдис, что-то печатая; ее серебряный браслет с подвесками негромко позвякивал на руке.
По словам Глэдис все казалось таким легким и простым, что мне хотелось обнять ее. Я стану худышкой через девять месяцев. Программы не лгут. Домой я шла в приподнятом настроении, нагруженная двумя огромными пакетами – недельный запас коктейлей и замороженных обедов – и воодушевленная речами Глэдис.
Дома мама невозмутимо наблюдала, как я распаковываю еду «баптисток». За все время на ее лице не дрогнул ни один мускул. Шесть коробок с коктейлями и тьма розоватых контейнеров с замороженными обедами заполнили всю морозильную камеру и почти весь холодильник. Также еще нужно было куда-то деть пакет «Баптистских биодобавок».
– А это зачем? – спросила мама, изучая таблетки цвета речной гальки.
– Глэдис сказала, я должна принимать по одной каждый день. Она была настойчива[7].
На завтрак и полдник я выпивала по пенообразному персиковому коктейлю из банки. На обед я разогревала назначенную мне еду в микроволновке, откидывала серебристую пленку и обнаруживала что-то типа тушеной говядины: пара кусков мяса, плавающие с обесцвеченным горошком в дымящейся ванне коричневого соуса, или пасты: фрикадельки из индейки, словно Сатурн, окруженные красными кольцами макарон. Порции были микроскопическими, ложка или две, вкус у еды был странным, ненастоящим; вполне возможно, что «еда» эта наполовину состояла из бумаги и пенопласта, но мне было все равно, поскольку она вела меня к худобе[8].
Первую неделю на «Программе баптисток» я продержалась неплохо: меня переполняли энергия и мотивация. Как и когда-то Юлайле, нам советовали (в приказном порядке!) избегать всех жующих людей, этих недисциплинированных дикарей с ножами и вилками; но, учитывая мою работу в ресторане, для меня это было невозможно. Впрочем, это не имело значения. Я возвысилась над карикатурным миром чревоугодия. Меня тошнило от одного вида жующих людей.
7
8