Я дотрагиваюсь до спины зверька: не должен ли я как-то попрощаться с ним, прежде чем он ускользнет, исчезнет в мире, так и не научившем нас всем словам, которые необходимы, всем жестам, которые отпускают на волю?
Ты тоже наклоняешься к нему, но тут мы оба вздрагиваем: слышится резкий крик. Он принесся от тех развалин, где мы недавно побывали. Крик, потом, сколько мы ни слушаем, глубокая тишина — но спустя какое-то время вновь такой же крик, долгий, вроде совиного уханья, которое постепенно смолкает.
Слышишь: опять. Нам страшно, как тогда, возле храма.
Но больше ничего, совсем ничего не слыхать: ничто не нарушает тишину, царящую там, вдалеке, и здесь, слитую в одно целое с темнотой, которая нас окружает и наполняет изнутри. Ведь, как я сказал, настала ночь: лишь чуть-чуть поблескивает поверхность серого камня.
Погруженная в свои мысли, ты кладешь неподвижного зверька на камень. Один прыжок — и его уже нет, пропал в обступивших нас темных кустах.
Она идет и как-то вечером снова
Приходит к замку над морем[44]. Две башни
С закрытыми глазами, небо, земля,
Спящие нагими в объятьях друг друга[45].
С каким раскаяньем ты
Наклоняешься к нему! Пальцы
Касаются сомкнутых век. Понятно:
Тьма и смерть тебе только снились.
Комната за комнатой, и он в последней,
И сомнений не осталось. Как будто
Долгими скитаньями, сбив ноги в кровь,
Ты залатала непоправимый разрыв.
Твоя жизнь припала лицом к его плечу —
Пусть уже слишком поздно и ты умираешь.
Вообразим уход из сада. Вверху,
Над изможденными мужчиной и женщиной, парит
Ангел: смерть. Нет ни богослова,
Ни живописца, чтобы внять им. Но вот
Они засыпают, прижавшись друг к другу,
От их тел исходит какой-то огонь.
Кто ползет под покровом высокой травы?
Змей? Нет, древесный плод расселся,
И ядро дало росток, и на свет явилось
Что-то вроде краба. Клубок воплей,
Едва отделенный от всеобщей смерти.
Художник, напиши, как велят эти грезы,
Детство. И тот же огонь, pittura chiara[47],
Пусть пылает в краске ангельских одежд[48].
Объясни мне, что значат
Длинные красные лучи на краю неба,
Теснящие друг друга, словно
То, чем свет еще не был, но может стать.
Мой друг, это глубина
Непостижимого бесчувствия ночи.
Художник, взнуздав ее слепых коней,
Гонит их к нам. И бичом воспламеняет
Их спины. Есть ли у живописи доблесть
Выше, чем истина? Этот художник,
Еще не существуя, нас оберегает.
Что же он делает? Пишет пейзаж.
Здесь — блестками огня, вокруг — тьмой. И красота
Принимает нас в свои объятья.
Он слезает с коня, он подносит ей чашу
Прощанья. Спрашивает, куда
Она идет, зачем. Эти стихи не мои,
Я их переиначиваю. «Мой друг,
Мне на земле не улыбалось счастье.
Куда я иду? Я ищу в этих горах
Тишину, покой сердца. Здесь мой родной край,
Больше я его не брошу, не уйду на чужбину.
Мирно ль примет сердце близящийся час?
Смотри: вновь цветет наша любимая земля,
С приходом весны обновляясь вновь,
Вновь синеют повсюду вершины гор.
Прощаться с тобой? О нет, пусть вечно
Журчит вода и травы цветут!»
На этой акварели, наброске пейзажа,
Мы видим, как он уходит. Сначала
Колеблется, потом идет по дороге,
Потом другой, третьей, исчезая в ночи.
Вскоре те, кто его любил, различают
Только светлое пятно: след краски,
Алеющий вдали, там, где небо
Окаймило неизвестностью наш берег.
вернуться
Приходит к замку над морем — описание отсылает к картине Клода Лоррена «Пейзаж с Психеей на фоне дворца Купидона» из лондонской Национальной галереи.
вернуться
Спящие нагими в объятьях друг друга — запоздалое примирение Психеи и Амура предварено изображением союза неба и земли, космического «священного брака».
вернуться
Бонфуа не раз обращается к библейской легенде об изгнании Адама и Евы из Эдема, но под «первородным грехом» он понимает лишь возникновение языка. Змей, побуждающий прародителей нарушить запрет, здесь вообще отсутствует, а символом обретения языка, представленного в образе краба, выступает огонь, сочетающий в себе любовь и смерть.
вернуться
pittura chiara — светлая (ясная, прозрачная) живопись. Лоренцо Валла ассоциирует pittura chiara с definitio, определяющей характеристикой вещи, ее сущностью — в противоположность descriptio, описанием отличительных свойств вещи, которое создает непрозрачные, темные образы. В сонете Бонфуа pittura chiara указывает на утро мира и человечества и, далее, на детство, доязыковое утро человеческой жизни. Первые ренессансные перспективисты, как пишет автор в послесловии к итальянскому изданию своей повести «L’arrière-pays», хотели вобрать в свою живопись «наиболее утренние впечатления, краски, наиболее пропитанные росой» (Yves Bonnefoy, L’arrièrepays, Gallimard, 2005, p 168).
вернуться
в краске ангельских одежд — возможно, отсылка к знаменитой фреске Мазаччо, где ангел, парящий над изгнанными из рая Адамом и Евой, облачен в одежды огненного цвета.
вернуться
Вариация на тему «Песни о земле» Малера, к которой Бонфуа обращался и в других книгах. В «Прощании», последней вещи этого цикла, Малер объединил два стихотворения из сборника китайской поэзии VIII века — «В ожидании друга» Мэн Хаожаня и «Прощание с другом» Ван Вэя, использовав с некоторыми изменениями перевод на немецкий Ганса Бетге. Бонфуа использует малеровский текст, восходящий к стихам Ван Вэя (699–759):
Он слез с коня, и я подал ему напиток.
На прощанье я спросил его,
Куда и зачем он хочет ехать.
Он сказал затуманенным голосом:
«О, мой друг,
счастье не было ко мне благосклонным в этом мире,
Куда я иду? Я странствую в горах,
я ищу покоя для моего одинокого сердца.
Я никогда больше не буду блуждать в дали —
Устали мои ноги, и устала моя душа.
Земля одинакова повсюду,
и вечно, вечно существуют белые облака».
(пер. Е. Завадской)
У Ван Вэя беседуют двое мужчин, в сонете Бонфуа — женщина и мужчина.