Там наглухо сомкнули строй деревья,
Он, застыв на месте, идет, мы не знаем,
Направится ли он в их таинственный мир.
Иль как солнечный свет, кончив работу,
Положит кисти и мирно уснет
На каменной плите вечернего неба.
О смертные, разве я прекрасна так,
Как мечта из камня?[50] Я жду от вас
Не столь унылых похвал. Ребенок
Плачет на дороге[51], и я о нем забываю.
Разве я зовусь красотой
Лишь потому, что вас тешат ваши грезы?
Нет, в моей глубине разверсты
Огромные глаза, я таюсь, я страшусь,
Готовая наброситься, выпустить когти
Или, видя, что вы сочли пропащим
Мое дело, притвориться мертвой.
Просите у меня: будь выше мира, будь
Не косной статуей, а той, чьи раны
Залечивает ваша надежда, ваша память.
Мы колышем эту воду. Наши руки, ломаясь,
Порой соприкасаясь, в ней ищут друг друга.
Глубже — течение, там то, чего не видно:
Другие деревья, огни, другие грезы.
Смотри: там даже цвета другие.
Красный, пройдя сквозь нее, преобразился.
Это был летний день? Нет, гроза,
Она изменит небо. Потом стемнеет[52].
Мы окунали руки в язык, мы вынимали
Слова, но не знали, что с ними делать,
Так нас ослепляли наши желанья.
Мы состарились. В этой воде вся надежда.
Другие смогут на большей глубине
Искать новое небо, новую землю[53].
Он плывет в открытое море[54]
Он плывет в открытое море. Я помню
Лицо на ростре: смеженные веки,
Улыбка на губах. Казалось, оно
Запрокинуто навсегда
Таинственным движеньем бушприта, уносимого
Неясными силами ввысь, но жаждет
Найти какой-то берег. Где? Окружен
Тьмой, он не мог и не хотел сказать.
Шрам от сабельного удара. И этот
Сад, где разбегаются тропки[55]:
Наши карты, лоции, чтобы плыть сквозь сомненья.
Корабли строятся перед гаванью, потом
Уходят вдаль. Остаются лишь огни
Вперемешку со звездами над горизонтом.
Страница Робера Антельма[56]
Солома, говорил он, мне милей, чем мрамор,
Мой скромный Лире́[57] милей, чем слова:
Скитальцы, бредущие из грезы в грезу,
Одиссей милей дома, а не в море, среди волн.
В этом голосе они узнавали себя,
Воскресали вместе с чтецом, который
На грани смерти стал поэзией и смыслом,
Никогда не иссякающим, и надеждой.
Стемнело, они больше не видели друг друга.
Но чтобы жить, довольно было слышать.
Тот свет, что хотят затоптать, — всех ярче.
И среди них был феникс. В этом бараке
Он плескал крыльями. Огненный клюв
Пил небо из чаши пепельных ладоней.
Ранний эскиз постановки «Гамлета»[58]
Говорили, что в этой постановке все было подчинено желанию следовать требованиям текста.
Так, в начале действия, когда караульные обмениваются первыми репликами, режиссер погрузил действие в ночной мрак, чтобы передать ощущения этих солдат, мерзнущих на крепостной стене[59]. Холод царит и в зале, если место, где прослушивают пьесу, можно назвать залом. Вхожу: зрители кутаются в одежду, иные присели, а то и растянулись на земле, и я вынужден с осторожностью выбирать дорогу в узких промежутках между телами, стараясь не наступать на полы шерстяных пальто, лежащие на светлом песке, реже — на шелковые платья. Похоже, эти мужчины и женщины — детей совсем мало — находятся здесь уже много дней или, лучше сказать, ночей. Недаром они зажгли кое-где факелы, прорывающие струями красного дыма тьму, которой не видно конца. Некоторые спят, я слышу ровное, спокойное дыхание, но иногда встречаю настороженные, сверлящие взгляды, они меня пугают, я спешу пройти мимо. Вдали время от времени кто-то вскрикивает: наверное, увидел дурной сон. Я бреду неуверенно, иногда возвращаюсь назад, не сводя, однако, глаз со сцены.
вернуться
О смертные, разве я прекрасна так, / Как мечта из камня? — название сонета совпадает с названием сонета Бодлера («Цветы зла», ХУЛ), но Бонфуа, отталкиваясь от его первой фразы: «О смертный, как мечта из камня, я прекрасна!» (пер. В. Брюсова; в оригинале: Je suis belle, ô mortels! comme un rêve de pierre), заменяет утверждение, вложенное в уста Красоты, вопросом.
вернуться
Ребенок плачет на дороге — образ плачущего ребенка появляется также в рассказе «Ранний эскиз постановки „Гамлета“», где прямо связывается с известным хокку Басё, и в стихотворении «А это что?» из цикла «Большая Медведица».
вернуться
Она изменит небо. Потом стемнеет — слегка измененная цитата из стихотворения Артюра Рембо «Слеза».
вернуться
Искать новое небо, новую землю — Бонфуа не раз использует новозаветную формулу, освобождая ее от эсхатологических коннотаций: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…» (Откр. 21:1).
вернуться
Бонфуа описал свои встречи с Борхесом, памяти которого посвящен этот сонет, в очерке «Три воспоминания о Борхесе» (Yves Bonnefoy, Dans un débris de miroir, 2006, p. 73–86).
вернуться
С. 60. Шрам от сабельного удара. И этот / Сад, где разбегаются тропки — косвенное упоминание новелл Борхеса «Форма сабли» и «Сад расходящихся тропок».
вернуться
Робер Антельм (1917–1990) — французский писатель, участник Сопротивления. Стихотворение отсылает к эпизоду книги Антельма «Род человеческий», где заключенные нацистского концлагеря читают вслух сонет Жоашена дю Белле «Блажен, кто странствовал, подобно Одиссею…» (пер. В. Левика; в оригинале: «Heureux qui, comme Ulysse, a fait un beau voyage»).
вернуться
Лире́ — деревня между Нантом и Анжером, родина дю Белле.
вернуться
В описании воображаемой «постановки» отразились впечатления автора от спектакля Патриса Шеро, показанного на Авиньонском фестивале 1988 года. «Гамлет» Шеро шел в переводе Бонфуа.
вернуться
На крепостной стене — образ Эльсинора, развивающего тему Гамлета.