Что на сцене? Она еле освещена, но я все же различаю высокие скалы, дождь и четверых или, может быть, пятерых мужчин и женщин, хлопочущих около стола, где лежит какая-то книга. Один берет книгу в руки, вглядывается в страницу, на которой она открыта. «Читаю, — говорит он. — Who is there?» Невнятные возгласы остальных. Еще одно твердое желание режиссера — правильно понимать текст. Да, прежде всего понять буквальное значение каждого слова, но еще и полностью раскрывать смысл, который они выражают. А как это сделать в такой темноте? Кажется, помощники режиссера — несколько смутных силуэтов, его окруживших, — ни в чем не согласны ни с ним самим, ни друг с другом. «Кто здесь?» И правда: легко ли понять, кто здесь?
«Ну, что там дальше?» — кричит кто-то. «Friends to this ground»[60], — отвечает другой. Тогда третий наклоняется, поднимает, напрягая все силы, большой камень, просит друзей расступиться, пытается бросить его как можно дальше. Но есть ли смысл, спрашивает он, в том, что актер бросает камень? Осторожней, замечает молодая женщина. Ты один из актеров, не забывай, и спектакль давно начался. Он идет уже много часов, много дней.
Внезапное оживление в зале, там и сям зрители встают, потягиваются, начинают перекрикиваться, двигаться: причина, оказывается, в том, что представление идет не только здесь, но и в других местах — в частности, прямо сейчас, в эту минуту, выше в горах, в шалё, куда нам предстоит подняться по узкой тропе, на которой после недавнего снегопада местами остались лужи. Это хлипкий деревянный домик, вроде швейцарских часов с кукушкой: такие любили ставить в глубине сцены декораторы, работавшие в знаменитых театрах эпохи бельканто. Нужно толкнуть входную дверь, заглянуть в освещенную — на столе горит лампа — комнату, найти взглядом Гамлета, осыпающего оскорблениями мать. А что же Гертруда? Да, рухнула на постель, плечи обнажены, волосы рассыпались в беспорядке. Закрывает лицо рукой. «Сжалься», — стонет она. Увы, кому интересна ее судьба? Распространяется слух, что немного выше по той же тропе режиссер поставил «Гамлета» иначе, зайдя с другого конца. На этот раз — прекрасный, величественный фасад каменного здания, колонны на верхней площадке парадной лестницы и загадочные фигуры двух людей, которые, видимо — так, во всяком случае, кажется мне, — молча борются друг с другом: голые руки одного тяжело легли на голые руки другого. Давно они так? Сколько часов продлится поединок, сколько ночей? Может быть, это и есть «readiness»: тоскливая готовность, внутренне пустой смерч, кружащийся в бездне нашей речи?[61] Над их бесплодной схваткой — стена утеса, ледяной ветер.
А сколько здесь еще сцен! Зрители понимают: чтобы увидеть эти сцены, нужно идти дальше, очень далеко, пробираться через морены, под заснеженными елями, смело распахивая двери, за которыми, бывает, слышны душераздирающие крики. Театр огромен, как гора. Театр — это гора. По ней бродит Офелия, босая. Мы смотрим, как она проходит мимо, сторонимся, она совсем одна, иногда она начинает что-то напевать, потом умолкает, ее одиночество безмерно!
Какой тяжелый труд — ставить «Гамлета»! Как много искушений для постановщика, от скольких желаний нужно отказываться, но сначала — понять эти желания, понять! Например: кто этот ребенок, плачущий на обочине?[62] Мудрый старец в дорожном платье — это добродушный Басё — останавливается, кладет ему руку на плечо, о чем-то спрашивает, слушает ответ, качает головой, идет дальше. А эта, еще одна, молодая женщина, одетая кое-как, кормящая больших черных птиц у входа в темную конюшню, где слышится лошадиный топот и, порой, громкое ржание? Ради нее, говорят, в постановке пригласили участвовать самого автора, и тот вновь, как в прошлом, стал актером: теперь он идет к ней по длинной дороге, преодолевая камни времени, голоса пространства. Он приближается, непонятно только, где находится в эту минуту; может быть, возникнет прямо сейчас в какой-то точке безмерно широкой сцены: в руке — штормовая лампа, на лице — маска, сотканная словами поэзии.
«Гамлет» в горах
Объявили о представлении «Гамлета» в горах.
По-видимому, там, наверху, считали нужным показать, что, согласно замыслу Шекспира, датского принца неизменно окружают каменные громады. Скалы нависают у него над головой или подступают вплотную, зияют темные расселины, — а значит, его голос будет звучать отдаленно, почти всегда еле слышный из-за грохота водопадов, что срываются с круч под крики птиц, обитающих в этих нездешних мирах.
60
61
62