Выбрать главу
А тебя он зовет Ж. Ж. Ф. Это ты его «далекая Электра»?[77] Слушай: Болезнь и смерть обращают в пепел Огонь, который пылал для нас[78].
А тебя?.. Имени нет Для тебя, принадлежащей всем временам И всем странам: той, что падает Со связанными за спиной руками, С переломанной шеей, задушенным голосом, Ртом, уже набитым землей. Нет Имени для тебя, и воскресения нет. Нет даже слов, даже у нас, Потому что слова Отступают перед тем, чего говорящий Не испытал и о чем не может рассказать.
Что там, на пути? С дерева упал Светящийся орех: я беру его в руки. У меня есть нож: разрезаю кожуру, Хочу вскрыть Деревянистую скорлупу, Но лезвие соскальзывает. Бытие вовеки Не подпустит к себе. Так что же: выбросить вместе с кожурой Неприступное ядро?
Тяжела От миниатюр, блестящих в черном небе, Страница книги. Хорошо бы Приподнять хоть уголок, заглянуть В пространство других страниц, но кипа Слиплась, как будто Они склеены водой, что затопит мир В конце времен. Торф, не годный Ни на что, кроме последнего огня? Не нора ли нам признать, что знак, Сверкнувший молнией на поверхности вещей, Был всего лишь рукой, тщетно Пытавшейся задержать другую руку, Грезами, горячечным бредом, Мумией в роскошном, но ненужном убранстве, Лежащей под крышкой из камня?
Ночь. В спальнях Нагие тела. Порой Кто-то из спящих, терзаемый сном, Шевелится, но сейчас же Застывает снова. Тронуть это плечо? Или это? Молить, Чтобы глаза открылись, распахнулись, Чтобы тела воскресли, как, по слухам, Однажды уже произошло? Кричать: Вернись, Клод, вернись, Энцо, из царства мертвых?[79] Выкрикиваю одно, другое имя. Не просыпается никто.
А как переплелись наши слова Друг с другом! Не разорвать. Может быть, они спят, обнимая друг друга? Кажется, нет пульса у них под ключицей, В ямке, где я трогаю жилу. Мои мысли Уходят к тому дню, когда Прут, которым терли другой прут, Вдруг, к удивлению земли и неба, Сблизившихся, слившихся, ставших Горизонтом, потом дорогой, Вспыхнул пламенем.
Иногда один из нас, вздрогнув, повернувшись В постели, отрывает глаза От своей химеры. Но не хочет проснуться Зеркало, дремлющее рядом. Что в нем отразилось: кипарис, звезды, Прекрасное лицо юной женщины на теплой Руке, согнутой под головой? Нет: Если снять зеркало со стены И поднести к вещам брезжащего дня, В моих руках окажется угольная глыба С бликами волнящейся темноты.

II. «Я поднял орех, разломил скорлупу…»

Я поднял орех, разломил скорлупу: Внутри наших слов Быстро несется облачная дымка.
Призрак: Очаг, ярко пылавший вечерами, В доме, который мы любили?[80] Помнишь? Щепа для растопки, Комки смятой бумаги, кочерга, Внезапное, похожее на зарницу Пламя, резко прядавшее вверх, — Весь этот сон, как и мы сами?
А пес, Отравленный кем-то, помнишь! Он Скреб своим воем, будто когтями, Небо, землю. Любимая, вчера Мы снова ходили к дальней ограде, Минуя рытвины с водой, блестевшей в траве.
Мы проходили вчера Возле пустого амбара. Совка[81] Вспорхнула из-под крыши. Я Кричу: «совка». Но ничто Не мелькнуло вдоль стены, освещенной лунным блеском. Не сверкнули глаза испуганной птицы.
Призрак: Миндальное дерево, все его цветы — Огоньки среди других звезд. Виденье, дым — Небо тех давних ночей, в несчетных гроздьях? Ягненок? Всего лишь Нож и кровь, неизменно. Наш овраг — Всего лишь Шум воды, иногда нарастающий, потом Еле слышный.
Ни души В шуме горной речки. Ни души В лучах солнечного света. Вдали Человек с золотым мозгом[82], он Бредет по тротуару шатаясь, Держа оскребки ума В стиснутых кровавых пальцах. Что он думал подарить, какой букет? Я хочу посмотреть на эти цветы, Вынуть их из бумажной обертки, из этой Покрасневшей страницы, ибо в его даре, Принесенном незадолго до смерти, различаю Пропасти неба и земли, Фигуры, вылепленные облачным паром И лепестками цветов: Мужчину, женщину. Краски Вроде бы еще свежи, но теперь Все это валяется в уличной канаве: Он бросил отвергнутое приношенье. Что я подниму? То, что увяло, Потеряло смысл, едко пахнет, поблекло? Розы, розы? Не существует Розы в себе: есть Лишь истерзанные розы[83]. Не существует Венчика, который мог бы Нести на своих лепестках целый мир.
вернуться

77

А тебя он зовет Ж. Ж. Ф. / Это ты его «далекая Электра»? — цитата из упоминавшегося в примечании к рассказу «„Гамлет“ в горах» посвящения к «Искусственному раю» Бодлера, обращенного к женщине с инициалами Ж. Ж. Ф. (J. G. F.), которую отождествляют с его возлюбленной Жанной Дюваль: «Ты увидишь в этих набросках одинокого, угрюмого путника, затерявшегося в подвижных волнах толпы и уносящегося сердцем и мыслями к далекой Электре». В «Цветах зла» Жанне Дюваль посвящено стихотворение «Самобичевание».

вернуться

78

Болезнь и смерть обращают в пепел / Огонь, который пылал для нас — цитируемые без изменений начальные стихи сонета Бодлера «Портрет» из цикла «Призрак»: «Увы, Болезнь и Смерть все в пепел превратили; Огонь, согревший нам сердца на миг, угас» (пер. Эллиса; в оригинале: «La Maladie et la Mort font des cendres / De tout le feu qui pour nous flamboya»).

вернуться

79

Вернись, Клод, вернись, Энцо, из царства мертвых — обращение к умершим друзьям Клоду Грегори, основателю Encyclopaedia Universalis, и Энцо Креа, основателю издательства Edizioni dell’Elefante. Бонфуа посвятил памяти каждого из них очерки (Yves Bonnefoy, Portraits aux trois crayons, 2013, p. 23–31,33–44).

вернуться

80

В доме, который мы любили — дом Ива и Люси Бонфуа в Вальсенте.

вернуться

81

Совка — эта птица упоминается также в других произведениях Бонфуа, связанных с Вальсентом. Она же (owlet) встречается в поэзии английских романтиков, прежде всего Вордсворта, одного из любимых поэтов Бонфуа.

вернуться

82

Человек с золотым мозгом — герой новеллы Альфонса Доде «Легенда о человеке с золотым мозгом» из книги «Письма с мельницы» оплачивает желанные жизненные блага частичками золота, извлекая их из собственного черепа. Растратив все свое достояние, он на последние «оскребки золота» покупает голубые туфельки для возлюбленной, которую незадолго перед тем похоронил и о чьей смерти успел забыть.

вернуться

83

Не существует / Розы в себе: есть / Лишь истерзанные розы — постановка под сомнение традиционного символа красоты, вечности и т. п., используемого религией, мистикой и культурой, критика абстрактной «розы в себе», «монтажа из частных отпечатков чувственного облика» реальных цветов, восходит к более раннему эссе Бонфуа «Ничей сон», посвященному розе из автоэпитафии Рильке (Le Sommeil de personne, 2004, p. 19–31; пер. Б. Дубина: «Знамя», 1996, № 12); перекликается с ним и эссе Бонфуа о стихотворении Рембо «Что говорят поэту о цветах» (Notre besoin de Rimbaud, Paris, Éditions du Seuil, 2009, p 321–339). В одном из более ранних стихотворений Бонфуа называет подлинной розой «истоптанный снег».