Куда повесим это зеркало?
Никуда! Пусть стоит на столе, отражая только небо — просто так, ни для кого.
Только небо? Да, и еще угол арки с тяжелой старинной лепниной. Снаружи, за окном, растесанным в стене по нашей просьбе, сад — точнее, деревья, оставшиеся от сада, что был здесь когда-то[93]. И если мы наклонимся к зеркалу ночью, то увидим над их верхушками туманный блеск звезд.
А куда деть эту цветную литографию?[94] Помнишь, мы были слегка озадачены, купив ее на барахолке в соседней деревне. Стекло помутнело, под ним почти ничего не разглядишь!
Почему же? Разве ты не видишь: озеро, за ним горы. Плывет лодка, в ней две молодые женщины в розовых платьях, в широких шляпах с вуалетками и с букетами в руках. Вода прозрачная, но уже спускается ночь. Чуть дальше покачивается другая лодка, с музыкантами и певцом. Какой сильный голос! А вуалетки — такие, помню, еще носили, когда я был ребенком, это считалось особенным шиком! Но часто встречались и траурные, из черного газа.
В прихожей хлопает дверь: не знаешь, в чем дело?
Нет.
И на чердаке ходят. Слышишь? Это ночная птица, она каждый вечер просыпается в одно и то же время. Я поднимусь. Хочу посмотреть, как она улетит через открытое окно, в темноту.
Не уходи!
Ты напрасно боишься! Послушай лучше, как громко поет этот молодой певец: там, на воде. Жаль, туману нагнало. Он гребет по направлению к другой лодке, но его уже не видно, только красное пятно исчезает в тени горы.
Говорят, что в этой горной местности принято зажигать в лодках костры. И что лодки эти плавают по озеру до поздней ночи.
Будем глядеть, всматриваться в темную даль, потому что нашего дома не существует.
Длинные тени[95]
Поразительно искусство древнейшего народа, творениями которого мы любуемся в этих то ли пещерах, то ли, понять трудно, музейных залах. Изображены, вне всякого сомненья, человеческие фигуры, но с чрезмерно удлиненными руками, повисшими вдоль тела или воздетыми к небу, причем кисти рук тоже как будто растягиваются, набухают, колышутся — не говоря о том, что кое-где над головами виднеются огромные, словно у старых оленей, рога. И все эти фигуры окрашены в одинаковый темно-синий цвет, сплошь заполняющий их причудливые контуры.
Не удивляйтесь, объясняют мне, — дело в том, что этих почитателей закатного солнца интересовали только их тени, которые ложились вечером на белые песчаные пляжи или на луговую траву. В час, когда солнце клонилось к горизонту и уже почти касалось его линии, они собирались вместе и, обратясь лицом к востоку, откуда то же солнце должно было, как они надеялись, появиться снова, глядели на стелившиеся перед ними тени, длинные, намного превышавшие их рост. Чего они хотели? Двигая руками и ладонями, они обменивались знаками, которые рождались на трепещущих, словно под порывами грозового ветра, оконечностях теней, — иными словами, разговаривали там, в отдалении, на более совершенном, чем наш, языке, перемещая в направлении других теней часть собственной, например пальцы, иногда широко распяленные, принимавшие, по мере того как спускалось солнце, фантастический вид: что-то вроде птицы, прикасающейся крылом — нежно, мягко — к плечу, даже к затылку собеседника. Что было их жизнью? То, что происходило вдали, на границе между светом небес, все более красным, и тихой землей, а не в привычном мире, где они без всякой увлеченности предавались будничным занятиям, при этом, однако, все время поднимая глаза, обмениваясь взглядами и улыбками заговорщиков. Часы летели, небо меняло окраску, близилась минута, когда нужно было кончать полевые работы, уходить из домов с потемневшими зеркалами и, оставив за спиной последние высокие деревья, росшие вдоль дороги, разбредаться по открытому пространству, где, стоя на большом расстоянии друг от друга, они пытались разговаривать обо всем прекрасном, что приходило им в голову днем.
Ведь народ этот, продолжают мне объяснять, был счастлив. Любое поползновение к спорам, пререканиям, любой приступ раздражительности, ревнивого чувства тут же, не успевая ясно выразиться, стать отчетливой мыслью, растворялись без следа в легкой, мягкой, пляшущей беседе, в зигзагах тени, бросаемой кончиками рук, которые то вытягивались над головами, то устремлялись к благосклонным или, напротив, отстранявшимся телам, а иногда, казалось, следовали не вполне понятному желанию дотянуться до большого камня, выглянувшего, правда очень далеко, из травы, дотронуться до него. Только дотронуться? Или по-настоящему схватить, завладеть этим камнем: тенью, порождением тени, каким в сгущавшейся темноте сделался и он? — Вообще-то не обязательно. Наблюдатель, отыщись он в то время и в тех местах, иногда мог бы заметить в этих движениях что-то совсем не схожее с блаженной боязнью контакта, который почти установился и, даром что ускользает, будет сейчас достигнут, с удовольствием от игры, наслаждением собственной ловкостью, счастьем человека, сознающего реальность другого существа или вещи. В таких попытках, на деле довольно редких, он различил бы какую-то неуверенность, лихорадочность, поспешность, дававшие о себе знать при овладении другой тенью, и это могло указывать на страх перед известным разочарованием, даже уколом грусти в тот момент, когда жаждущая рука наконец соединится — но лишь внутри изображения — с предметом своей жажды.
93
94
95
Автор переосмысливает платоновский миф в рамках своих представлений о присутствии и образе: «театр теней» здесь становится отражением не надмирных идей, а земной реальности (ср. ниже рассказ «О постановке „Отелло“»).