Слева, справа и прямо по курсу, где в конце концов должна открыться морская ширь, перед нами вырастают огромные корабли, и нужно уклоняться от высоких, грозно сближающихся бортов: чудо, что нас не раздавили, что мы еще плывем!
Мы словно блуждаем в каком-то запертом пространстве, продвигаясь по водным дорожкам, вьющимся с шумным плеском между темными, без единого огня, боками этих кораблей! И тот, кто стоит у руля, и остальные, пригнувшиеся к веслам, — все мы чувствуем тревогу, но, несмотря ни на что, успеваем замечать проплывающие над нами ростральные фигуры. Богинь с гибкими покатыми плечами, обнаженным торсом, руками, на которых шелушится темно-синяя, охряная, пурпурная краска. Улыбающихся матерей… Но грустных, со смеженными веками.
Друзья, потрудимся еще немного! Один из нас встает со скамьи и, сложив ладони рупором, берет управление на себя. Скоро мы вырвемся на свободу!
Да, друзья, нужно преодолеть эти дебри у нас на пути, выбора нет! Пробираться через колючий кустарник: заросли, в сущности, не такие густые, как кажется поначалу, и не такие глубокие, всего два-три десятка шагов; нагнем голову, прикроем локтем глаза и, не боясь оцарапать щеки, двинемся вперед. Смотрите: у нас под ногами уже растекается свет.
Под ногами? Да, под нашими босыми ступнями фосфоресцирует галька, продолговатые и округлые камешки — гладкие, разных цветов — видны сквозь спутанную траву. И с каждой минутой этих камешков все больше, они уже лежат друг на друге, друг по другу скользят, и мы сами скользим вместе с ними, падаем — но сразу же поднимаемся, правда? И шагаем, шагаем дальше! Близится ночь, мы ступаем по сплошному галечнику, камни лежат на земле кучками, горками, испуская бесчисленные лучи, не дающие тени.
И слова, слова — да, все то, о чем мы говорили, — ведь, по правде сказать, мои спутники, есть ли у нас что-то другое? Слова, извивающиеся у нас под пером, как насекомые, которых истребляют сотнями, тысячами, слова с отколовшимися, царапающими нас крупными щепками, слова, неожиданно стреляющие огнем, так что приходится гасить его голыми руками: не самое легкое дело.
Слова, так тесно переплетенные, что под ними не видно рытвин, и мы спотыкаемся, поскальзываемся, с криком теряя равновесие, — ничего страшного, в нашей жизни далеко не все разумно! Мы быстро берем себя в руки, мы снова начинаем говорить.
Разве я не повторял, мои немногие спутники, разве не твердил: начинает светать! Не будем останавливаться, соберем в одно целое все наши пожелания, все воспоминания: вы — эти восклицания, призывные крики, стоны, всхлипы, а я присоединю еще и смех, далекие взрывы смеха[97], который несется со всех сторон, под небом, нависшим так низко, что мы можем до него дотронуться — стоит лишь протянуть руку! Сомнений нет, светает, день накрывает нас своей волной, всему возвращает краски, уносит и развеивает всё[98].
ДИГАММА
Бог в «Гамлете»
Репетиции начались в целом благополучно. Но сразу же стало происходить что-то непонятное. Режиссер ощутил острое, тревожное желание расширить сцену. Обычное пространство представлялось ему слишком тесным. На следующий день после первого собрания труппы он решил сломать стенку, оставшуюся от прежней декорации, и яростно набросился с молотком в руке на крашеные доски — те, однако, оказались прочными, не поддавались, и он, заплакав, был вынужден отступить.
Все удивились, но желание раздвинуть сценическое пространство передалось актерам. Им нравилось держаться на расстоянии друг от друга. Они как будто намеренно оставляли середину площадки пустой. Актер, игравший Полония, грузный, прихрамывающий, то и дело уходил в сторону, словно искал отдушины в невидимой перегородке; казалось, он испытывает недостаток воздуха. Его звали, он с неохотой возвращался. Что же касается девушки, несколько случайно получившей роль Офелии и любившей сидеть поодаль, глядя перед собой невидящими глазами, то на одной из утренних репетиций она неожиданно вскрикнула, встала с места, выбросила вперед дрожащие руки — мы подумали, она хочет бежать, но куда? — сделала два-три шага и рухнула, тоже зайдясь в рыданиях. Истерика? Не похоже: эта девушка всегда была такой спокойной, старательной.
Вскоре постановщик решил, что нужно покинуть театр; более того, уехать как можно дальше, очень далеко, в деревенскую глушь. В поле, под широким низким небом, характерным для этих мест, актерам, разделенным немалой дистанцией, придется особенно громко выкрикивать свои реплики, чтобы их слышали партнеры. Голоса, отраженные соседними скалами, будут возвращаться на сцену с задержкой, смешиваться: появится возможность наслаждаться обертонами, изменяющими звучание и даже смысл произносимых слов.
97
98