Заросшее травой поле, где мы каждый день ни свет ни заря собирались на репетиции, было усеяно острыми камешками, мешавшими ходить Офелии и Гертруде: те часто спотыкались, ступая по нему на высоких каблуках. Хромой Полоний всегда немного опаздывал. Он приносил с собой вещи из собственного дома, чтобы показать нам и, при случае, использовать в действии пьесы, раскладывал их там и тут, иногда прятал в кустах, где листва была погуще. Вещи были самые неказистые, ведь этот актер жил бедно. Как-то он принес длинную доску со следами красной охры. В другой раз — тарелку с орнаментом из тесно переплетенных цветов и фруктов. На ней неумелым почерком было выведено двустишие о «боге Киферы», который любит «мистерии». А однажды утром, во время грозы, наш Полоний явился с маленькой девочкой; это была его дочь, заметно рассерженная. Отец тащил ее силком, она упиралась, а когда тот разжал руку, пустилась бегом в дальний конец поля и, всхлипывая, уселась там на большом валуне.
Не стану описывать другие непонятные события этих первых дней — они нас удивляли, отчасти смущали, но не тревожили всерьез, и мы старались вытеснить их из памяти. Дело, однако, приняло совсем иной оборот, когда актерам, только что спокойно репетировавшим какую-либо сцену, вдруг, ни с того ни с сего, начали мешать какие-то спазмы, даже приступы удушья. Впервые это случилось с Офелией. Мы знали, что несколькими днями раньше Гамлет вошел к ней в комнату, обнаруживая все признаки любовного исступления: камзол нараспашку, бессвязные речи, дрожащие руки. Девушка испугалась, ведь это был наследник трона, облеченный грозной властью, которого она, еще не признаваясь себе в этом, полюбила. Было от чего расстроиться и при следующей встрече, тем более что безумный принц на этот раз принялся самым несуразным образом ее оскорблять.
Вообще-то актриса, готовившая роль Офелии, раньше не обнаруживала признаков повышенной впечатлительности. Я уже замечал, что это была замкнутая, ушедшая в себя девушка. И теперь она с завидным прилежанием следовала указаниям режиссера, изображая дочь, безропотно повинующуюся отцу, несмотря на всю трудность задачи, которую тот перед ней ставит. Полоний, как известно, хочет доказать королеве и королю, что их сын и пасынок любит Офелию, — она же должна держаться уклончиво и подталкивать его к очередному признанию, чему и станут свидетелями эти трое, прячась за одним из стенных ковров, играющих столь большую роль в пьесе.
Правда, коврам неоткуда взяться здесь, в поле, где блестят оставшиеся после дождя лужи. Клавдий, Гертруда и Полоний попросту отходят чуть в сторону и неподвижно там стоят. И вот появляется молодой — к слову, не такой уж и молодой — принц, бормоча что-то не слишком вразумительное о жизни и смерти, небытии и бытии. Он дает Офелии советы[99] и, как сказано, осыпает оскорблениями, но все-таки признается, что искренне ее любил. Она через силу выдавливает: «Действительно, принц, мне верилось». На что Гамлет, не заботясь о правдоподобии, бросает: «Я не любил вас». Офелия: «Тем больней я обманулась».
Первую реплику ей кое-как удалось произнести, но в начале следующей она задрожала всем телом и у нее перехватило дыхание, так что слов нельзя было разобрать. Актрису сотрясали рыдания, ее руки взлетели вверх и, словно отделясь от нее, на несколько мгновений зависли в прояснившемся небе, — после чего она повалилась в грязь, да так и осталась лежать, по-прежнему дрожа. Ее поспешили поднять на ноги, она смотрела отсутствующим взглядом, не узнавая тех, кто бросился на помощь. Чем это могло объясняться? Повторением недавнего странного крика? Или всплеском эмоций актрисы в кульминации поразительной, что ни говори, сцены? Вряд ли: когда девушке наконец помогли встать, ее помутневшие глаза были все еще закачены, голова падала то на одно, то на другое плечо. Что-то ею владело — вот только что, кто? Репетицию пришлось на время отложить, но могла ли она когда-нибудь возобновиться?
Затем похожее чувство, столь же чрезмерное и оттого таинственное, нахлынуло на другого актера — представителя бродячих комедиантов, включенных Шекспиром в состав действующих лиц трагедии. Это произошло, когда он декламировал перед внимательно слушавшим Гамлетом отрывок пьесы из своего репертуара: рассказ Энея, который описывает Дидоне, уже воспылавшей к нему страстью, последние часы Трои. Комедиант возглавлял труппу, только что прибывшую в Эльсинор, и Гамлет, вспомнив, что эта пьеса или поэма написана просто и искусно, намеревался, по всей видимости, предложить сыграть ее в один из ближайших вечеров. Как ни странно, принц знал наизусть целые куски текста и начал было читать свой любимый монолог о гибели Приама, но, продекламировав первые стихи — действительно с большим чувством меры (так, во всяком случае, рассудил Полоний) — остановился и предложил продолжить чтение профессиональному актеру.