И вскоре наш страх сменился ужасом. Однажды утром мы готовились возобновить работу, режиссер собрал всю труппу, был замечательный солнечный день, мы вполголоса разговаривали друг с другом… «А где Гамлет?» — удивился кто-то, и почти сразу мы услышали еще один крик, самый кошмарный. Все повскакивали со своих мест. В ста шагах от нас отвесно поднялось к небу пламя, жгуче-красное, с чем-то черным внутри, и тут же погасло. Поверите ли вы мне? Мы бросились туда бегом. В нетронутой траве лежало тело актера, которого назначили на роль мнимого безумца, сожженное более чем наполовину. Не обуглена была только голова, прикрытая согнутой изо всех сил правой рукой: он, без сомненья, пробовал защититься. От чего? Мы не могли понять. От молнии? Исключено. Небо с самого утра было синим: бесконечно синим и спокойным.
Режиссер закрыл актеру глаза. Мы перенесли тело в один из наших фургонов и покинули край травяных лугов и больших камней, где пытались играть трагедию Шекспира.
Сегодня, спустя много лет, я продолжаю искать причину или по меньшей мере смысл событий, положивших конец нашей мечте поставить «Гамлета». Чем были эти крики, эти рыдания, эта музыка, это пламя? Всего лишь долгой серией случайностей? Я хотел приучить себя думать так, но не смог. И теперь, старея, вынужден склониться к иному объяснению, которое, увы, дает ответ на все тогдашние вопросы. По-видимому, где-то вне нашего мира существует бог, не удовлетворенный своим творением. Он предпринял его с полной уверенностью в собственных силах и, более того, с определенным представлением о прекрасном, чему и сейчас могут служить доказательством наши горы, наши лучистые реки, но вскоре заметил, что живые существа, которым он придает облик, не отвечают его желаниям, — результат вполне естественный, поскольку любое творение, на каком бы уровне оно ни совершалось, родственно письму, то есть некоему — может быть, наиболее важному — вместилищу бессознательных мыслей того, кто пишет. Бог был вынужден признать, что в нем есть неведомая и непознаваемая часть: бессознательное. Ему нравилось, забавляясь, разрисовывать шкуру зебры, но он не мог не понимать, и притом с чувством острого беспокойства, что в ней есть ускользающий от него смысл, секрет, к которому он никогда не подберет ключа. Таков же и смех девочки-подростка, переходящей улицу вместе с юношей, смех, чем-то близкий и страху, и надежде, которые равно непостижимы… Бог понял: кто-то в нем, кого он не знает, вносит разлад в его намерения, мешает его мыслям проясниться, приводит в расстройство его умственные способности. Кто-то? Может быть, его власть была оспорена не одной волей, а сразу несколькими. Он пустил по ветру, задувавшему из этой бездны, свои планы, так и не доведенные до конца.
Естественным было и то, что, пораженный своим открытием, этот бог заинтересовался театром, где некоторые его создания, беспокойные, как и он, творят на свой лад воображаемые миры — новое небо и новую землю — и, подобно ему, ощущают, что их словам никак не дает соединиться рассеивающая сила чьего-то невидимого присутствия. И еще естественнее то, что он привязался к «Гамлету», пьесе, в которой особенно хорошо видно, как бессознательное, эта вечная и темная широкая река, вдруг целиком заливает наш ум. Разве в этой пьесе Гамлет по-настоящему говорит? Нет, его голос спотыкается на еще не вполне внятных мыслях; принц подбирает ускользающую нить, но сбивается снова; ему как будто мешает непреодолимое торможение[100]. Отчего приунывший бог и заключает, что, вслушиваясь в произведение Шекспира, он сможет пройти сквозь запертые двери в нем самом или хотя бы поймет, что его поражение было таким же предрешенным, как, например, движение светил по орбитам: бесцельная, ничего не значащая музыка.
100