Мне страшно, говорит Ева. Адам не отвечает. Берет ее за руку, сжимает запястье.
По воле художника перед ними снова и снова поднимаются крутые обрывы, заросшие кустами, усеянные скользким щебнем. Хотя Адам и Ева бежали нагишом, он заставляет их карабкаться вверх, покрывает их руки и ноги царапинами, ссадинами. Мне страшно, повторяет молодая женщина. В самом деле, живопись непрестанно обрушивает на их тела чей-то громовый голос и, следом, его отголоски, которые скатываются по склонам, заполняющим пространство между небом и землей.
Кто он, этот художник? Может быть, Бог?
Качаются деревья, разлились реки: надо идти вброд, по грудь в воде. Но теперь мастер — он и вправду мастер, так ведь? — немного успокаивается, потому что пришло время показать тело Евы. Она, мокрая, только что вышла на берег. До чего же притягательна озаренная звездным светом вода, стекающая с ее плеч, покрывающая грудь, поблескивающая на бедрах! В каждый оттенок цвета, в каждую линию художник вкладывает свое желание создать истинно прекрасный облик. Может быть, одеть эту молодую женщину? Да, но слегка. Он как будто изобретает понятие красоты, прежде чем гнать Еву и ее спутника дальше, в ночную тьму.
И они уходят в эту тьму под шквалистым ветром, который никак не уляжется, хотя, судя по всему, задувает не так сильно, как раньше. Идти, как мы все знаем, придется долго, но сейчас станет легче, они почувствуют под ногами что-то вроде тропы. Ева идет первой, ступая не слишком уверенно, все-таки еще слишком темно. Лишь в последний момент она успевает отводить большие ветви, завесившие путь. Небо, где только что сияли звезды, скрылось в своем ином мире.
Так или иначе, не холодно.
И вот она чувствует на голом плече — таким его оставил художник — что-то невесомое. Беглое прикосновение. Лист, слетевший с дерева? Ева трогает плечо пальцем. Нет, это вода.
Вода? Откуда? Снова что-то непонятное притронулось к ее шее. И, спустя мгновение, к руке, которую она подняла вверх. И еще. Что это? — спрашивает, остановясь, Адам. Ева ощупывает его большую ладонь, тоже чуть влажную. Они идут дальше.
Постепенно светает. Мир вокруг них стал белым. Выпал снег, он стелется везде, и каждому их шагу отвечает негромкий звук, поскрипыванье белого полотна. Большие снежные шапки легли на ветви всей своей воздушной тяжестью.
Как будто там, в небе, неведомый друг отодвинул в сторону изрекшего проклятье[101] и теперь, сделав то, что считал нужным, прикасается к их телам своими бесчисленными пальцами.
Дигамма
Поздно ночью, волнуясь, он рассказал ей, как в тринадцать лет узнал от своего первого преподавателя греческого языка о существовании дигаммы — это произошло, когда по коридорам уже катился топот большой перемены, — и сразу же понял, что приблизился к истине. Оказывается, алфавит, лежащий в основе нашего, включал в себя на ранней стадии развития еще одну букву, назначение которой, по-видимому, было загадкой еще до того, как она исчезла. Теперь все стало на свои места!
С этого дня, продолжает он, ему часто чудилось одно и то же. Негромкий, глуховатый, чуть запинавшийся материнский голос, не разлучаясь с ним ни в горе, ни в радости, все точнее формулировал трудную и, может быть, единственно важную задачу. Да, шептал голос, слова в те давние времена полностью соответствовали вещам, облегая — буква за буквой, звук за звуком — все их грани. И земля, не стесняемая языком, не ощущавшая этой морщащей ткани на своем огромном теле, по сути нагая, как более поздние Коры в прозрачных туниках из светлого мрамора, принимала нас в объятья. Мы жили внутри истины. Стоило произнести слово, как названная вещь приближалась к нам вплотную, живая, мы чувствовали ее тепло на губах. Если же мы хотели выразить мысль с особой — впрочем, ничуть не обременительной — строгостью, которую принято называть поэзией, то как будто шагали с широко открытыми глазами среди журчащих ручьев и поющих птиц.
Но однажды, никто не знает почему, люди стали плохо выговаривать одну букву, вот эту дигамму, и всю земную явь заволокло пеленой. Соответствие слов и вещей постепенно утратило точность. Желания, соединявшие существ, наделенных даром речи, пришли в разлад. В городе, где еще недавно жизнь была похожа на музыку, вспыхнули беспорядки. И началось то, что назвали историей: полая вода, несущая вымытую из берегов землю… Наше несчастье — следствие неправильного произношения. Можно ли вернуть в наши языки дигамму? Увы, сначала надо исцелить наши умы, пробудить наши сердца.
101