Нырнул. И тут же вокруг замигал смутный свет: иные проблески кажутся живыми существами. Вот один, прямо перед ним — что это? Он подплывает ближе, смотрит: нечто шарообразное, подрагивающее, с бледным огоньком внутри. Может быть, мерцает старая перегорающая лампочка над столом, заваленным книгами? Действительно, там сидит студент, уткнувшись лбом в тетради, обхватив голову руками. По-видимому, задремал. Окна комнаты наглухо закрыты, но снаружи в них яросгно хлещет вода. Какая тишина!
Не останавливаться: плавными гребками плыть дальше, отдаляясь от этой медузы.
А там что, еще более тусклое? Все тот же молодой человек! Кричит, отбивается, пытается вырваться из рук двух угрюмых сбиров. Они, ясное дело, сейчас его скрутят и уведут — куда? Розенкранц и Гильденстерн[145] за работой, понятно.
И снова эти существа, эти вспышки, ближе, дальше.
Что это? Живые организмы? Медузы, как я уже сказал, или осьминоги, повисшие без движения? Один из них уставился на меня взглядом, сочащимся из-под века… Или просто красивые облака, застывшие в этом подводном небе с его неимоверными красками, каких наверху не бывает ни утром, ни вечером? Может быть, всего лишь слова, всего лишь мысли? Не что иное, как нагромождения образов, лишенных значения, но неотступных — от которых не избавишься ни усилием памяти, ни напряжением воли? Клубы дыма, вьющегося спиралями в воде, теперь не столько зеленой, сколько голубой; своды, которых пловец, так же плавно спускаясь вниз и продолжая свой поиск, больше над собой не видит.
Где ты, мое дитя? Не прячься от меня!
Да, переводить трудно. Не знаешь, есть ли у тебя право пускать в ход воображение.
И переводчик ныряет снова: дальше, глубже, еще и еще. Все реже встречаются, все тусклее светятся жители пучины, толи наделенные сознанием, толи нет — он не знает. Задыхаясь, постанывая, мимо пробегает Полоний: тучному старику такое напряжение не под силу, сейчас он рухнет вдалеке, решит наконец, что ступил на черный прибрежный песок под первым лучом встающей из тумана зари.
Еще ниже, да, рывками. Изо всех сил вглядываясь в громаду тьмы. Как, например, поступить с этим словом из этой фразы? В ней чувствуется определенный ритм; фраза, я думаю, английская; скорее всего, так и есть, но само слово не английское, нет, его не отыщешь ни в одном из известных языков, вообще ни в одном из языков мира. В этом стихе Шекспира оно стало молчанием — слабо поблескивающим, как некоторые камни.
Еще ниже. Теперь нужны годы, чтобы вновь увидеть одно из этих, если так можно сказать, существ.
Переводчик понимает: он никогда не достигнет дна, о котором грезил. Никогда не нащупает ногой полосу яркого песка, не распрямится, наполнив глаза светом. А как прекрасно было бы, как успокоительно, как целебно — прикоснуться к огромному затонувшему кораблю своими руками! Он лежит там, на дне, разрушенный. Гигантские мачты снесены напрочь. Ящики с книгами раскрыты. Что над ними плавает, страницы? Нет, почудилось. И все-таки фразу, написанную на носу корабля, можно разглядеть. Извлечь из мрака, осветив фонарем, припасенным для этого величайшего мгновения. Мечтая перевести ее на другой язык, отличный от этого наречия, на котором говорят не здесь, не говорят нигде, — живущего бесконечно глубоко в каждом из нас.
День рождения
Какое прекрасное общество собралось сегодня вечером в парке рядом с большим старым особняком на бульваре Сен-Жермен[146]! Здесь много друзей, радующихся очередной встрече. Иные не виделись несколько лет, а то и веков.
Меня, однако, удивляет, как сильно переменился облик некоторых гостей. Джон, приехавший из Оксфорда, где он учится[147], — это сгорбленная старая женщина. Растрепанные седые волосы, прелестная улыбка… А этот мужчина — узкие плечи, впалое лицо, беспокойные глаза, ищущие встречи с моими… постойте, это же крошка Жанна, теперь, правда, ставшая великим писателем или художником давней эпохи. Эльсхаймером[148]? Данте? И он, видимо по недоразумению, меня приветствует. Можно было бы ожидать благородного наклона головы, холодного или отчужденного взгляда, но нет, я вижу только две дрожащие руки, крепко стиснувшие желтый резиновый мячик. Друг всей моей жизни обернулся — или остается — маленькой Жанной в скромном полосатом платьице, девочкой с длинными косами.
145
146
147
148