Это были трое, шедшие навстречу как раз с той стороны. Они вроде бы тоже заметили нас: остановились и, как мы видели, начали что-то обсуждать. Двое мужчин и женщина? Мы в свою очередь замерли, словно там, прямо перед нами, из кустов вышел какой-то зверь, настороживший уши, готовый пуститься наутек. Что вы мне говорите, Кристиан? На что указываете в мокрой листве у нас под ногами или, не помню точно, в вашей бережно сжатой ладони? Но мы снова трогаемся с места. Как и они, там, вдалеке — нет, не вдалеке, уже совсем близко к нам. Минута-другая, и мы встретимся на общей дороге. Поздороваемся, дадим друг другу пройти.
Женщина, двое мужчин — с каждым мгновением они вырастают на фоне неба под деревьями. Окаймленные этим слабым светом, превратившим их в три непроницаемо черных силуэта! Я подумал было, что у них нет лиц, что над плечами каждого пылает темным пламенем, с редкими красными отблесками, какой-то факел. Так или иначе, они все ближе, теперь мы видим их более ясно, они… Но это же мы![157]
Это мы — те трое, что молча, хотя и чуть слышно посмеиваясь, идут навстречу. Женщина — так и есть, это ты, любимая… Правда, такой шляпы я на тебе еще не видел. Над голубым меховым воротником колышется длинная струя тумана с призрачными перьями. Что у тебя в руках?
А это вы, Кристиан? Да, не вижу отличий от человека, который смело шагает рядом со мной навстречу тем троим. И опять-таки: у вас в руках… что это? Небольшая корзинка, книга, мертвый — или нет, спящий — зверек? А что за дым его окутывает? Эти цветные клубы, меняющие окраску неба? У меня нет времени разобраться.
Потому что… Это я, верно? Третий, немного отставший от двух других? Тень, несущая в руках — что? Спешу отвести глаза.
Они рядом, они проходят мимо. Еле заметным жестом, полушепотом мы приветствуем друг друга — разве могло быть иначе?
Захотелось ли нам остановиться? А им? Обменяться взглядами, хотя бы мгновение спокойно посмотреть в лицо себе подобным, протянуть им руку? Лица, руки, испуганные, смеющиеся, пораженные существованием, пораженные несуществованием… Верхушки деревьев, как и весь лес, уже темнеют, последняя птица, жалобно крича, пролетает над этой встречей. Нет, я не знаю, что было у вас в руках, друзья. И что несли те, другие. Мы — и они, и мы — продолжим идти по этой дороге: она, к счастью, все же была в этом месте достаточно широка.
Из дневника, которого я не веду[158]
Семь утра. Просыпаюсь. Мысли абсолютно четкие. Вопросы, казавшиеся неразрешимыми, теснятся в уме, но теперь вместе с ответами, с решениями, которые очевидны, более чем очевидны: это сам свет, принявший словесную форму. Последовательность простых чисел, например, бесконечна, да, и я знаю почему, это несложное утверждение, его легко доказать: я проник внутрь мира чисел, обескураживавшего исследователей, — и он ясен, как очистившаяся небесная ширь! Далее. Что имел в виду Малларме, когда говорил о своем «великом делании», «просто книге, во множестве томов»?[159] Когда пытался придать речи качество бесконечности, уподобляя ее звездному небу[160]? Он тоже исследовал мир чисел. Числа, замечу, слово самого писателя, но он в них запутался, и я лучше, чем он, понимаю предмет его желаний, я разбираю следом за ним этот план, переживаю его заново и — увы, ибо вижу всю его иллюзорность, — опровергаю в каждой составной части, слово за словом… Существует ли Бог? Поскорее взять блокнот: с трудом различаю его на столе, светло-серый на темно-сером, слегка освещенный розовым блеском встающего дня. Меня ждут и другие открытия, я должен записать всё.
Почти вслепую нашариваю блокнот, открываю, черкаю несколько слов. Розовый блеск роняли большие облака, плывущие в моих открытых окнах; сейчас, однако, пробился луч солнца, он заливает стол, скользит по моей руке, овладевает карандашом, обесцвечивает видение. Что означают слова, написанные мной в блокноте? Ничего вразумительного. И что в действительности можно сказать о распределении простых чисел[161] — тайне, которую я разгадал? В моем сознании осталось блеклое воспоминание, из тех, что после пробуждения от сна теряют, несмотря на все наши усилия, и форму, и содержание. Стараешься вызвать увиденное в памяти — но нет, это был лишь отсвет в стеклянной двери, она уже повернулась, все исчезло. Оказывается, я, проснувшись, продолжал грезить. Лежал, укрытый этими большими красными облаками, словно покрывалами еще одной дремоты.
157
158
В беседе с переводчиками Кьярой Элефанте и Хойтом Роджерсом автор объяснил, почему всегда видел в ведении дневника занятие, противоречащее интересам поэта: «сосредоточенность на себе», в некоторых случаях полезная для романиста, мешает поэту, сосредоточенному на более глубоком «прикосновении ко всеобщему», на стремлении «изменить жизнь» (
159
Важно, что «орфический» замысел Малларме, стремившегося к строгой, расчисленной гармонии проектируемого всеобъемлющего текста, предполагает рационализацию иррационального, максимальное устранение случайности, тогда как для Бонфуа случай — одна из основных составляющих присутствия.
160
161