Я вижу этих двоих,
Говорящих друг с другом. Один другому
Помогает подняться. Потом они уходят.
Сын держит отца под руку, они исчезают
За грудой угля в конце перрона.
Уходят странно: так спускается ночь[13].
Все произошло так быстро! Представьте:
Башня, перед ней поднимается другая,
И двое в окнах, здесь и там, видят
Друг друга в первый и последний раз!
Да, вы только представьте: из страха,
Из желанья справедливости и высшей правды,
Один вскинул револьвер! Второй ранен,
Их лица озарились одной вспышкой.
Тает надежда, что так и не сумела
Уничтожить пропасть между двух башен.
Того, что должно было случиться, не будет.
Пусть один живет, а второй рано утром,
Пересилив бессилие, собрав инструменты,
Уходит вдоль рельсов в свое молчанье![15]
Помона, смеясь, тебе подарила
Лопату, грабли, небо, землю
И миг, когда небо и земля любовно
Приникают к твоей мечте о себе.
Небо в облаках, но тихо сияет
Дождь, сеясь из его ладоней.
Если будет гроза, то ближе к ночи,
Когда снова начнется обычная жизнь.
Сад, как никто, умеет на время
Приглушать боль в ноющей ране:
Hortus non conclusus[17], беспредельно
Расширенный скрипом колонки, когда
Ребенок качает воду[18], пугая
Насекомых на дне каменной ванны.
I. «В небе далеко над морем — портал…»
В небе далеко над морем — портал.
Солнце стоит в проеме. Капитан
Старого судна принимает пассажира.
Иллюминатор открыт, под ним плещут волны.
Что же делает тот? Встал, бросает что-то
В иллюминатор, и еще, еще.
К чему теперь, говорит мне, этот шарф[19],
Подаренный отцом, когда я уходил
В первое из моих бесплодных странствий.
Я любил его — так он, кажется, сказал мне, —
Сберегал для дня, когда буду умирать.
Он выталкивает шарф: ткань липнет к руке,
Вздулась, потом развернулась. На мгновенье
Все небо над нами обоими краснеет[20].
II. «Этот пароход, что, сверкая огнями…»
Этот пароход, что, сверкая огнями,
В темноте надвигался прямо на лодку,
Мог ли замедлить ход, остановить
Зыбь, уносящую все на свете,
Заглушить свою музыку, певшую в небе,
Отменить смысл дыма, валившего из труб?
Нет, он проплыл, он уходит вдаль. Лодка
Пляшет на волнах за его кормой.
Лодка? Нет, я стираю этот образ,
Он служит лишь грезам. На ростре мира
Не было и нет резных фигур.
И чем ему могли помочь иносказанья,
Когда он шел вечером с работы?
Смерть Уже, взяв за руку, велела идти с нею.
I. «Он садился за рояль каждое утро…»
Он садился за рояль каждое утро,
Поверив когда-то, что может расслышать
Звук, изменяющий жизнь. С тех пор,
Стуча в небытие, он ловил этот звук.
Он как бы ступал по намокшей земле.
Музыка слабо светилась у края
Неба, по-прежнему затянутого мглой.
Там, вдали, копится зарница, он верил.
Он состарился. Гроза окружила его дом,
И он играл среди вспыхивавших окон.
Руки на клавишах уводили мечту
С верного пути. Он умер? Нужно встать,
Открыть дверь в темноте, выйти. Не зная,
Начинается день или спускается ночь.
II. «Рука жадно погружается в бурлящие воды…»
вернуться
Сын держит отца под руку, они исчезают / За грудой угля в конце перрона. / Уходят странно: так спускается ночь — отзвук начального стихотворения цикла, где отец, уходящий в темноту смерти, безнадежно одинок: «нет руки, чтобы его поддержать». «Уголь» и «перрон» указывают на профессию отца, работавшего в железнодорожных мастерских. Важно, что фигуры сына и отца, соединяясь в смерти, перед этим соединяются в жизни.
вернуться
Стихотворение отчасти противопоставлено предыдущему: идея поэтического акта как «спасительного выстрела», который способен вызволить отца из немоты и забвения, соединив его с сыном, здесь ставится под сомнение и даже опровергается. Эта инверсия прямо отвечает последовательной установке автора на критику любого образа в его тотальности, тенденции полностью подменять собой всю реальность или ее часть.
вернуться
собрав инструменты, / Уходит вдоль рельсов в свое молчанье! — косвенным фоном этих строк служит обстановка ежедневного ухода отца на работу: отсюда упоминание инструментов и железнодорожных путей.
вернуться
Воспоминание о небольшом саде возле родного дома автора в Туре. Небо и земля предстают здесь участниками «священного брака», грандиозными мифологизированными фигурами, чей отсвет ложится на родителей будущего поэта.
вернуться
Hortus non conclusus — буквально: «незаключенный вертоград», «незапертый сад». В средневековых и ренессансных живописных изображениях Благовещения hortus conclusus из латинского текста библейской Песни песней указывает на сад Богоматери (в синодальном переводе: «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» — 4:12). В автобиографической книге «Красный шарф» Бонфуа дважды употребляет словосочетание hortus conclusus применительно к замкнутому, оберегающему пространству, куда мать помещает маленького ребенка (L’Écharpe rouge, 2016, р. 67, 120). Здесь эта формула употреблена с отрицанием: сад открыт и, безгранично раздвигаясь, становится для сына выходом в широкий мир.
вернуться
Ребенок качает воду — в одном из очерков Бонфуа описывает находившуюся в саду возле их дома в Туре чугунную водоразборную колонку со скрипучей ручкой и каменной ванной внизу (Dans un débris de miroir, p 26).
вернуться
К чему теперь, говорит мне, этот шарф — в одноименной автобиографической книге, где Бонфуа описывает свои отношения с родителями, красный шарф символизирует кровную связь между отцом и сыном (L’Écharpe rouge, p 85).
вернуться
Все небо над нами обоими краснеет — подразумеваются, видимо, «я» и его двойник, тот «другой в себе», с кем «я» поддерживает внутренний диалог.