Прислоняюсь спиной к подпорной стенке из кое-как сбитых известняковых плит, в которой растесаны эта дверь и это окно под более высокой террасой. Без сомненья, идеальный момент, чтобы задуматься. Прислушаться к тому, что и в этот вечер говорят мне холмы на горизонте, светлый пар над темной, быстрой водой реки, вереница прибрежных тополей. Припомнить все, даже листья подорожника, который мы давным-давно собирали где-то там, на обочинах, чтобы кормить нашу домашнюю птицу в курятнике.
Но верно ли я понимаю сказанное? Нет, говорят эти дали, не обманывайся. Прозрачен, ярок, горяч, свеж летний свет, который мы тебе дарим, который ты научился благодарно принимать с первых твоих дней на земле. Но сумрачна, сыра, лабиринтообразна, неисследима бездна, ежеминутно разверзающаяся перед тобой там, внутри этого света. Нас нет, тебя нет. Реально только то, что тебе грезится: сад, ясное летнее утро, спелые плоды, которые ты, отгоняя ос и пчел, вынимаешь из травы.
Низкая дверь
Они были изгнаны, они скитались весь день. И теперь стоят в густой траве на краю света, перед большим, вытянутым в длину домом, похожим на брошенную ферму. Все ставни закрыты. Зато там, в пристройке, — видишь низкую дверь? Она не заперта! Наляжем на нее, войдем. Пригнись ниже!
Дверь? Но сквозь щели в досках видны такие же деревья, как здесь, где всё еще стоят эти двое, такой же встрепанный кустарник под почти таким же небом. Понятно, отчего дверь, вопреки всем их усилиям, не поддается: ее с другой стороны оплели колючие ветви вроде тех, что царапают в мире, который они покидают, их голые ноги, колени.
Эта низкая дверь, кстати, хорошо им знакома. Она вызывает в памяти дом их детства и большой огороженный участок, примыкавший к саду за домом. По вечерам, когда от всего — криков, теней — исходила угроза, это место служило им пристанищем вплоть до той минуты, как их звали ужинать. Там стоял маленький ветхий домик, они в нем прятались. Сначала внутрь протискивался я, за мной ты. Мы оказывались в комнатке с низким, просевшим потолком; одна балка и вовсе свисала вниз. Ложились на пол, на сухую, душистую солому.
Да, помню! Но сейчас мы уже прошли через дверь: низкую дверь последнего дня. О, это ты? Как ты вырос![172] Стемнело, ты касаешься головой звездного неба, твои руки то там, то здесь выхватывают из ночной тьмы странные вещи, твои глаза, окрашенные новым, незнакомым цветом, ищут мои… Как страшно! Ты подходишь ко мне, ты говоришь: «Идем». В этом ином мире нам придется идти, идти долго, допоздна, нам будет холодно.
Мы спрашиваем друг друга: кто ты? Какое имя мы сохраняем в бездне? Что будет по-прежнему блестеть — кусок железа, камешек, — в неглубоком ручье[173], рядом с которым мы лежим на теплой соломе в комнате из другого века, обреченной разрушиться?
Столько всего!
О, столько всего!
Керосиновая лампа: ее мне вручали перед сном, чтобы я мог отыскать дорогу к себе через так называемую гостиную — большую, тесно заставленную комнату. Там было темным-темно, лишь иногда в глубине пробивался сквозь оконные шторы лунный луч. После того как за мной затворяли дверь столовой, я мог ориентироваться только благодаря изогнутому, нестойкому язычку пламени на верхушке медного конуса. Долго, очень долго я продвигался в складках мрака, потом ставил лампу на скамейку рядом с кроватью и нехотя задувал огонек.
И еще: тонкостенные, с рифлеными боками, цилиндрические жестяные коробки из-под зерен зеленого кофе, который покупался оптом. Их использовали для готовки на медленном огне. В нижней части пустой коробки проделывали два отверстия, одно против другого, наполняли ее опилками, которые отсыпал моим небогатым дедушке и бабушке деревенский столяр, как-то, не помню точного способа, поджигали. Огонь теплился под черными чугунками очень долго. Ставили эти коробки прямо на пол. В темной кухне, куда час или два никто не входил, пахло тлеющими опилками. А иногда во всех комнатах стоял пьяный аромат кофе: его обжаривали в жаровне со специальной вращающейся лопаточкой. Кто-то, склонившись над рдяным теплом, поворачивал изогнутую железную ручку… Но лицо этого человека, как я убедился сегодня вечером, мне уже ни за что не вспомнить.
И, кроме всего прочего, пустое пространство под большой каменной лестницей, нора, прикрытая сверху исподом нескольких ступеней. Туда можно было попасть из дальнего угла прихожей через дверь, открывавшуюся в темный чулан, где ничего не хранили, разве что ненужные доски. Я бесшумно толкал дверь чулана, входил и, опустившись на колени, освещал карманным фонариком нору справа от меня. Ступени над моей головой сливались в единую массу кое-как обтесанного песчаника и штукатурки, в буграх, вмятинах, проплешинах и с черными полосами во всю ширину — знаками, которые, по-видимому, оставила тряпка, смоченная в дегте.
172
173