Она шепчет ему: хочешь, чтобы мы,
Как прежде, давали имена вещам?
Неизвестно, встретимся ли вновь с тобой.
Да, он говорит, я называю тебя,
Нерешительность стрижа, взмывшего ввысь:
Что увидел он, отчего завис
На мгновенье среди криков других стрижей?
Хочу, чтобы вспомнить, тебя назвать.
Он перевернул страницу. Перед ним
Та же улыбчивая женщина, она
Словно вернулась из долгих странствий домой
И спрашивает: как ты назовешь меня?
В ее голосе тревога, печаль. Скоро ночь.
Стрижи в небесах, как огромное крыло[29].
Она дает имя постели: широкой,
Шире страны, что лежит перед ними,
Хаоса луж, камышей, лучей света,
Птичьих крыльев, мелькающих там и тут.
А он камню: глыбам в сетке трещин,
Глубоким впадинам, налитым тенью.
Потом оба называют близкую ночь:
У него она темна, у нее — светла.
Дадим два имени всему, что мы любим!
Напишем этот мир вдвоем, говорит
Тревожная Ева мечтателю Адаму.
Идут, рассыпая согласные слова:
Назвали дом, песчаник, удода, овраг[30],
Постель, уже заваленную камнями[31].
Представь: в спальне висит большое
Зеркало. Утренний свет из окон
Падает на него, крепнет. Вещи
Яснеют, смягчая тревогу. Снаружи
Вновь то место, где все начиналось.
Проходят Адам и Ева, чьи руки
Сплетаются здесь, в этой спальне.
На ней длинная юбка: в складках, оборках.
Я взял какой-то плод, это было
В зеркале: отраженье осталось прежним,
Летний день чуть дрогнул и тут же застыл.
Я ощутил цвет плода, вкус, форму,
Потом положил: там, снаружи. И ночь
Вплыла в зеркало[32], и окна хлопают, звеня.
Холст небольшой, к тому же рваный. Что там?
Ночное небо над равниной, где бродят
Пастухи, перекликаясь, тревожа
Бездонные сны коров и овец.
Я чувствую: по воле художника ангел,
Спеша загладить несправедливость,
Ищет глазами здесь же, на картине,
Агарь и сына, уходящего с ней.
Вот они, и ангел рядом с ними,
Но тут изображение исчезает.
Невидимое принимает от красок
Чудотворный хлеб, кувшин свежей воды.
Остается лишь блик, где был ребенок[34],
Как будто там начинает светать.
I. «Мгновенье хочет длиться, но не может вобрать…»
Мгновенье хочет длиться, но не может вобрать
Вечность из низких ветвей, укрывших
Стол, где на моей белой странице
Играют тени и утренний свет[35].
Два дерева, потом трава, чуть дальше —
Дом, дальше — время, дальше — завтрашний день,
Начало забвенья, что уже разрушает
Упавшие сюда вчерашние плоды.
То, что там, далеко. Но всего недостижимей
Здесь и сейчас. Проще уйти
В будущее, неся с собою
Что-то от этого спелого плода,
Благодаря которому синий
Сольется с зеленым в ночной траве.
II. «Один и тот же луг, сколько видят глаза…»
Один и тот же луг, сколько видят глаза,
Одна и та же мысль,
Наше «здесь», посылая вдаль журавлей[36],
Дает имя нездешнему. Все, чего хочу я, —
Помнить о вскипающей минуте: волне
Громадного наружного мира,
Согласной с тем, что возникает и тает
В моей речи, хочет и не хочет быть.
Приди, девочка в клетчатом платье[37],
Стань, смеясь, завершеньем всего:
Угасанием букв, обнажающим краски.
вернуться
В нескольких стихотворениях цикла используется легенда об Адаме, дающем имена вещам, причем смысл библейского предания о грехопадении прародителей целиком сводится для Бонфуа, как и в более ранних его произведениях, к появлению языка, дробящего Единое. В то же время «улыбчивая женщина» может быть соотнесена не только с Евой, но и с Церерой-Землей — еще одной ключевой фигурой его образной системы (см. Б-2012, с. 16–20 и стихотворения из той же книги, в которых появляется Церера).
вернуться
Стрижи в небесах, как огромное крыло — параллель к образу вянущего букета из сонета «Тебе мои стихи…»: из частных усилий припоминания и называния слагается единый поэтический акт, на мгновение восстанавливающий единство мира.
вернуться
Назвали дом, песчаник, удода, овраг — в стихах Бонфуа все эти реалии неизменно связываются со старинным домом в отдаленной деревне Вальсент (Нижние Альпы), где он и его жена, художница Люси Вайн, подолгу жили в 1963–1972 гг. В XVII–XVIII вв. в этом большом здании, построенном из песчаника (в оригинале диалектизм le safre, необычный для поэзии автора с ее «классическим», нейтральным словарем), размещалось аббатство; во время Французской революции монахов изгнали, и бывшее аббатство превратили в амбар.
вернуться
Постель, уже заваленную камнями — в 1972 г., после рождения дочери, поэт и его жена были вынуждены покинуть Вальсент; вскоре жилая часть опустевшего дома была разграблена, а сам он стал разрушаться.
вернуться
И ночь / Вплыла в зеркало — следствие возникновения языка, членящего предметы («цвет, вкус, форма»), «грехопадения», прямо или косвенно упоминаемого в нескольких стихотворениях цикла.
вернуться
Изгоняя Агарь с сыном Измаилом, Авраам дает ей хлеб и «мех воды»; когда вода иссякает, ангел спасает изгнанников, указав им колодец в пустыне (Быт. 21: 9–21). В иконографии этого библейского сюжета иногда присутствует не мех, а кувшин. Агарь и ее сын упоминаются в нескольких произведениях Бонфуа; что касается воображаемого пейзажа, написанного автором, то он имеет некоторые общие черты с «Агарью и ангелом» Лоррена и, в гораздо меньшей степени, с тем же сюжетом у Пуссена.
вернуться
Остается лишь блик, где был ребенок — переход видимого в невидимое связывается с образом ребенка, олицетворяющего «новое начало».
вернуться
Стол, где на моей белой странице / Играют тени и утренний свет — еще один locus amoenus поэзии Бонфуа: загородный дом его дочери Матильды в деревне Варбенде (Мекленбург — Западная Померания) и стол под яблоней, где он любил сидеть. Под этой яблоней он завещал развеять свой прах.
вернуться
посылая вдаль журавлей — Варбенде находится на пути осенней миграции птиц.
вернуться
девочка в клетчатом платье — играющая девочка, одно из воплощений ребенка, указывает на внесловесное начало бытия, «угасание букв», их растворение в стихии жизни.