И тогда я смогу одеться светом
Летнего дня в чужом краю,
Кутаясь в слово и его тень.
I. «Казалось, нет числа рукам, ласкавшим…»
Казалось, нет числа рукам, ласкавшим
Ее в темноте. Она не пыталась
Связывать их с чьим-то обликом. Решила
Не знать ни о чем, вообще не быть.
Душа и тело, нужны ль вам глаза
Для соединенья ваших губ и пальцев?
Глазам всегда мешает язык,
Им трудно то и дело разрушать его ложь[39]!
Психее нравилось не видеть. Так огонь,
Зажженный молнией других миров,
Охватывает дерево у нас на земле.
А Эрот? Желая удержать в ладонях
Ее лицо, он лишь с горькой досадой
Отдавал его изменчивым прихотям дня.
II. «Психея весь день слепа? Нет, она…»
Психея весь день слепа? Нет, она
Укрылась с головой покрывалом света.
Лето: все неподвижно под небом,
На смятом ложе застыла даже река.
Психея одинока в своем теле. Но вот
Ее кровь тревожит кто-то чужой,
Словно ум пожелал быть не собой,
Становясь зародышем в лоне смерти.
Счастлив мир, где ночь, струясь через край,
Проникает в день, в его яркий свет.
Бредущий по колени в этой воде
Обращен лицом к другому солнцу. Глубь
Моря краснеет: потом плывешь,
И все, чем ты был, без следа исчезает.
III. «Вечером ее клонит в сон. Она любит…»
Вечером ее клонит в сон. Она любит
Биение в ней чужого сердца,
Хочет быть лишь этой темной спальней
Детей ночи: сна и смерти.
Как будто касаешься зеркала, а в нем
Навстречу тянутся чьи-то пальцы.
Меня возьмут за руку, верит Психея,
Поведут к чему-то, что выше мира.
Выше? Ступени спускаются вниз,
Тело слабеет, руки сжали
Тяжелую лампу, подогнулись колени.
Зачем ты толкаешь нагим плечом
Дверь, за которой твое будущее? Входишь,
Слышишь спокойное, мерное дыханье.
IV. «Она ли зажгла дрожащими руками…»
Она ли зажгла дрожащими руками
Еле видный огонек? Ее опережая,
В образ, дышавший глубоким покоем,
С криком метнулась черная тень.
Амур спит? Нет, глаза открыты[40].
Но это пустые орбиты, две
Кровавые впадины. Он ослеп?
Хуже: ему вырвали оба глаза.
Как рванулось это большое тело,
Пробужденное каплями жгучего масла!
Твоя участь — скитаться среди терний мира.
Он встает с постели. Что он сказал?
Прижимает к груди нагую подругу[41].
Ничем не унять ее громких рыданий.
Они идут по сельской местности. Сельской? Не похоже. Кремнистая равнина заросла колючими кустарниками, жесткой травой, пробившейся между пластами серого камня, — здесь никогда не пахали, не сеяли. И ни души не видать в этом пустынном краю.
Слишком пустынном: эти двое не понимают даже, откуда здесь взялись они сами.
Но вот на пути ветхие стены: видимо, бывшая овчарня. Как устоять перед желанием войти в тесную дверь, завешенную ветвями фигового дерева? «Подожди…» Он поднимает двумя руками самые нижние ветви — толстые, узловатые — и его подруга, пригнувшись, входит. Они стоят посреди зала. Потолок не обвалился, цел и мощеный пол. А на стенах…
«Смотри, люди!» — вскрикивает она. Да, на одной стене — и на другой, и на третьей тоже, — в шелушащемся известковом слое можно разглядеть мужские и женские фигуры, изображенные стоя, в натуральную величину. Нет, все стерлось! Краски почти не видно! Лишь кое-где — блеклые розовые и голубые разводы, сохраненные старой штукатуркой. А лица? Сколько их тут было? Может быть, только одно… Одно, парящее высоко-высоко над этими, судя по всему, обнаженными телами, как воздушный шар на горизонте, уже готовый пропасть в летних сумерках. «По-твоему, здесь впрямь есть что-то?» — спрашивает он или, может быть, она. «Нет», — говорят они друг другу. Но они уже в другом зале, перед пустым, без статуи, цоколем, на котором осталась только полустертая надпись.
вернуться
Аллегорическая схема рассказа Апулея в этом цикле радикально изменена: Психея, как у него, ждет ночи, чтобы соединиться с невидимым любовником, но ее подталкивает к трагической развязке собственное любопытство, а не наущение завистливых сестер, и сама развязка принципиально отличается: бог, пробужденный ожогом, не улетает, а предстает Психее ослепленным.
вернуться
Глазам всегда мешает язык, / Им трудно то и дело разрушать его ложь! — в эссе, посвященном Картье-Брессону и Джакометти, Бонфуа противопоставляет глаза, процеживающие реальность через фильтр языковых различений и поэтому воспринимающие «лишь внешнюю сторону вещей», взгляду, который откликается на экзистенциальную составляющую реальности (Б-2016, с. 90–102). В этом сонете «глаза» метонимически обозначают именно «взгляд», внеязыковую, неподвластную словам функцию зрения.
вернуться
Амур спит? Нет, глаза открыты — судя по финалу предыдущего и заключительным терцетам этого сонета, Психее, вместе с которой ее кошмар переживает читатель, страшное видение предстает лишь в воображении; сам же Амур, пока его не обожгло масло из лампы, мирно спит. Эрос неотделим от страха.
вернуться
Прижимает к груди нагую подругу — финал апулеевской истории существенно перестроен: Амур не покидает возлюбленную, но остается с ней и даже ее утешает. Таким образом, причина плача Психеи — не разлука с Амуром, но сознание собственной непоправимой вины.