«Как думаешь, при желании мы смогли бы расшифровать эти знаки?» — спрашивает молодая женщина. Теперь она, почти нагая, стоит на коленях рядом с каменным постаментом, на красноватом, вперемешку с ветками, гравии, и указывает пальцем на группу из шести-семи букв, чуть в стороне от остальных. «По-моему, нет, — отвечает ее друг. — Слишком это не похоже на слова, какие мы встречали в нашей прежней жизни». Но все-таки наклоняется к постаменту. Даже опускается на колени, как она, и водит по надписи рукой… «Оставь, нечего и пробовать. К тому же здесь слишком темно. Это храм, — говорит она. — Руины какого-то храма».
Они не спешат уйти. Переходят из зала в зал — их тут, оказывается, много. Бродят по ним так, как могли бы это делать в давней жизни. У них под ногами песок, подошвы чувствуют приятное тепло. Но вдруг… «Что это?» — испуганно спрашивает она. Ее спутник отвечает: «Кто-то кричал».
— Не кричал: звал.
— Нет, не звал, крик был слишком…
Он ищет слово, наконец добавляет: «Слишком… одиноким».
Какая плотная тишина теперь окружила храм, наполняя и эти залы, — тишина жаркого лета, нарушаемая только стрекотанием стрекоз, только ветерком, который слегка шевелит черепицу на прохудившейся крыше!
— Мне страшно, — говорит она.
— Не бойся. Может, нам почудилось.
Но тут, словно в ответ, опять слышится крик или зов, на этот раз более протяжный, вроде уханья совы, жалобный и очень далекий, дикий, печальный. Несколько секунд звук вибрирует в воздухе, потом обрывается. И снова глухая тишина. Тишина — как сказать? — без единого изъяна. Непроницаемая.
— Где-то рядом.
— Да, недалеко.
Они понимают: кричали за стенами храма, но совсем близко. В двух шагах, слева от еще одной двери: в ее проеме видна освещенная солнцем высокая трава, спутанная, почти закрывшая синие горы на горизонте. Трава, и в ней желтые цветы.
Испуганный зверек
Они натолкнулись на него в кустах, отводя ветки, мешавшие идти. На высоте глаз: карабкался вверх и застрял, запутался. Они его видят, он смотрит на них. Его взгляд — бьющееся сердце, упорная мысль.
Ты раздвигаешь листья, берешь его в руки, он не сопротивляется: кажется, все тельце обмякло. Он как будто уже простился с жизнью, но под этим ярким небом — вечер еще не наступил — цепляется за последнее средство, притворяясь мертвым.
Пусть его, мертвого, оставят здесь, на камнях, по которым ступают их сандалии и которыми эта поросшая кустарником равнина усеяна вплоть до дальнего края, уже начинающего темнеть.
Потрогай шерстку: мягкая. Но осторожней, видишь, какие когти!
Шерстка бурая, как скорлупа упавшего наземь каштана, даже с узенькой белой оторочкой, точь-в-точь как у каштанов с исподу. Таким же цветом в эту минуту окрашивается и склон холма, по которому мы шли. Погасли переливчатые пятна, еще мгновение назад бежавшие по утеснику. Темная, с желтыми и красными крапинами, зелень тонет в коричневой земляной краске.
А глаза какие!
Не глаза: загадка мироздания. Разве то, чем тебя встречает существо, замершее в твоих руках, можно назвать взглядом? Ты уже думаешь, как с ним обойтись — разумеется, отпустить на свободу, да, но сначала надо сделать еще что-то. Что? К тому же ни ты, ни я не знаем, как его назвать.
Ласка, кит[42] — утверждал Гамлет. Или просто облака, скользящие в ночном, уже потемневшем небе. Флейта снабжена отверстиями, но мы не умеем правильно закрывать их пальцами![43] Ласка, ты говоришь, хорек? Что такое хорек? Что такое барсук? Я хотела бы знать имена, говоришь ты. Я тоже рад был бы представить себе хотя бы некоторые, но язык сомкнулся над своим утесником и своими камнями так же глухо, как земля этого холма, близкая, у нас под ногами. И я больше ничего не вижу, только смутно различаю эти крохотные глазки, этот взгляд.
Зверек внезапно дергается, почти вырывается из рук. Но ты еще тверже сжимаешь пальцы. Он вновь застывает без движения.
Положи его на камень. Прямо сюда, на вышедший из земли пласт породы, слегка блестящий, — поднялась луна, несколько бликов легли на голую и плоскую, пусть с небольшими выпуклостями, поверхность. Этот камень похож на жертвенник.
42
43