— Похоже, я сломал вам камин, — произнес он, поднимая усы над еще горячими спиралями.
— Будем надеяться, что нет, — ответил я, — но, так или иначе, это неважно. Мы закончим нашу беседу где-нибудь в теплом кафе.
Мне показалось, Фукс не на шутку разозлился.
— Одно из двух, — заявил он. — Или я сломал его, или он не сломан, и тогда вам следовало бы удостовериться в этом и включить его снова. Не получается? (Я попробовал раз-другой повернуть регулятор, но тщетно.) Вот видите: значит, камин испорчен, и сломал его я.
— Не расстраивайтесь, видно, перегорел предохранитель, — объяснил я. — У меня тоже такое бывало.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил синьор Фукс. — У вас тоже? Иными словами, вы утверждаете, что на этот раз камин сломал я.
— Я ничего не утверждаю, синьор Фукс, — возразил я. — Камин больше не работает, предположим, виноват в этом я, да так оно, в сущности, и есть, коль скоро я не обзавелся другим камином, более надежным. Дело поправимое, завтра же его починят.
— Вы усугубляете положение, беря вину на себя, но в действительности утверждая, что виноват я. Согласитесь, что слово «вина» тут неуместно.
— Согласен и прошу простить меня, я говорил о себе, а не о вас.
— Пока вопрос остается невыясненным, это слово задевает и меня. Я пришел гостем, а ухожу виноватым. Надеюсь, вы не станете отрицать, что падение нравов поистине непоправимо. Когда я разбил зеркало у княгини Турн унд Таксис, она уволила слугу и приказала немедленно заменить зеркало. Тогда я был виноват, сегодня же вопрос остается sub judice[64]. До не свидания.
Едва поклонившись, он направился к двери. Я попробовал удержать его, но безуспешно. Примирение было невозможно. Сам того не желая и не подозревая о том, я был зачислен в постоянно растущий легион его врагов. Оставалось утешать себя мыслью, что, может быть, в этом качестве я пригожусь ему больше.
СИНЬОР стэппс
У этой истории есть предыстория. Под вечер зимнего дня 19… года синьор Лазарус Янг. М. A., Ph. D.[65], низкорослый робкий человечек, чью приплюснутую шляпу украшало неизменное сорочье перо, проходя по одной из нью-йоркских улиц, обратил внимание на снежный холмик — окоченевшего, едва живого воробушка и, желая спасти бедную птичку, опоздал на трансатлантический лайнер, который должен был доставить его в Европу. Когда птичка, переданная в руки известных ветеринаров, ожила, ее торжественно поместили в клетку с обогревом, где поддерживалась постоянная температура — двадцать два градуса. Все вместе, включая пропавший билет на пароход «Жак Картье», обошлось в две или в три тысячи долларов, и теперь Сноу Флейк, Снежный Комочек, сокращенно Сноу, с поседевшими от времени перышками, забавлял посетителей виллы на Эрта Канина, 48, во Флоренции, где синьор Янг проводил в среднем по месяцу каждые пять лет, от одного приезда до другого оставляя дом на попечение садовника и кухарки. В тот год, когда я с ним познакомился, синьор Янг, застигнутый врасплох «преступными», как он выразился, санкциями[66], покинул город раньше, чем обычно, и вернулся в родной Сен-Луи, штат Миссури, подальше от удушающей атмосферы; в доме, чтобы присматривать за Сноу, остался гостивший там впервые синьор Джозеф Стэппс, дородный синеглазый мужчина неопределенного возраста, которому можно было дать и сорок лет, и шестьдесят, всегда гладко выбритый, с голубыми прожилками на пухлых щеках, эффектный в своих широких регланах, подчеркивающий собственную значительность каждой деталью — прической, перстнями с камеями, инкрустированными тростями, перчатками из кожи кенгуру, дорогими кашне и носовыми платками, портсигарами и трубками «Данхилл» и проч.
Синьор Стэппс обосновался в голубой комнате виллы — вытянутом в длину помещении с отдельной ванной, освещенном четырьмя большими круглыми окнами, откуда открывался вид на оливковую рощу и сад вдоль аллеи, — и приготовился провести там ожидавшие нас жестокие времена. Тут, прежде чем перейти к рассказу о нашей внезапной и необъяснимой дружбе, которой мы были обязаны случаю, следует сделать небольшое отступление. Если известно, что чужие любови, особенно любови наших друзей, часто кажутся нам непонятными, преувеличенными и даже надуманными настолько, что мы видим в них едва ли не девальвацию драгоценного чувства, осознанного, как мы считаем, лишь когда оно живет в нашем сердце и подвластно нам, то же, с некоторыми вариациями, можно сказать и о дружбе. В таких случаях наше суждение безапелляционно и язвительно. «Скажи мне, кто твой друг…» и так далее. Глубоко несправедливая пословица: у каждого из нас хоть раз в жизни был друг, причину коротких отношений с которым мы не могли объяснить даже самим себе.