Мы должны научиться находить Дионисийское и Аполлониче-ское Начала как в философии, так и в культуре и искусстве, не забывая, что там, где Дионис, там близок путь к лесному богу Силену. Чтобы пояснить эту мысль, мы обратимся к «Царю Эдипу» Софокла, произведению, которое неоднократно экранизировалось и ставилось на сцене. Если мы вернёмся к философии культуры Ницше и к трём её элементам, известным под именами Силена, Диониса и Аполлона, то не можем ли мы поставить на повестку дня опасные вопросы:
Не означала ли победа Эдипа над Сфинксом — прозрение в философию Силена?
231
Ницше Ф. Сочинения в 2-х томах. Том 1. М.: Мысль, 1990. С. 87-88.
Не постиг ли Эдип прежде то, что привело его сначала к Апол-лонической иллюзии семейного счастья и благого правления, а затем низринуло во мрак Дионисийской истины о двойном преступлении — отцеубийстве и роковом инцесте?
Не начался ли путь Эдипа с «завоевания» знания, с «захвата» страшной истины, со встречи с богом Силеном, представшим в образе Сфинкса?
И не закончился ли он признанием его страшного приговора?..
Между Аполлоном и человеком наличествует непреодолимая бездна; любая попытка снять дистанцию, всякий жест, направленный на сокращение онтологического разрыва, приводит человека к столкновению с Аполлоном Губителем (Апол-лион), стражем границ и пределов. «Он стоит в отдалении, в некоем неприкосновенном пространстве, и в нем нет ничего, что сближало бы его с человеком, его созерцающим; нет ничего, благодаря чему этот человек мог бы с доверием к нему приблизиться», — утверждает Фридрих Юнгер. Дионис, напротив, не знает границ, представая как их неумолимый нарушитель; между ним и человеком не существует никакой дистанции, поскольку Дионис пребывает в самом человеке как божественная частица, поглощенная Титанами. Ее высвобождение происходит в экстатическом опьянении, в освобождении от индивида (или в «растождествлении с индивидом») как элемента титанической тяжести. Аполлоническое не нуждается в хоре, а значит, не знает никакой соборности; вторгаясь в трагический хор, это завоевательное начало истончает смысл соборности, вследствие чего хор отчуждается от экстаза инобытия и...исчезает. Оставшийся «зачинатель» хора вначале прячется под разноликими масками, все еще проступая сквозь Аполлоническую иллюзию чередою внезапных эпифаний; затем покидает мир, вслед за своими хтоническими спутниками, и наступают сумерки без дифирамбического очищения (катарсиса). Размышляя о новой драме, Вячеслав Иванов настаивал на необходимости восстановления литургического кругового хора, каждый участник которого явил бы собой «часть оргийной жизни Дионисова тела». Кроме того, восстановлена должна быть и античная орхестра. Ни один из театров современности не соответствует обозначенным требованиям.
Ницшеанская философия культуры, применительно к театру, необходимо подразумевает не мимесис (как подражание либо чувственному миру и его явлениям, либо миру идеальных сущностей, т. е. мимесис как выявление эйдоса), но эпифанию (если мы и можем говорить здесь о мимесисе, то лишь в его изначальном значении), — когда мы говорим о Дионисийском Начале. На театральной сцене Дионисийское проявляло себя в подготовке пространства, театрального топоса, для явления Диониса, чьи эпи-фании, по словам Мирчи Элиаде, брутальны; Дионис — «тот, кто требует, чтобы его верховенство было провозглашено публично»; в то время как Аполлоническое выражало себя в театральном то-посе как создание художественной иллюзии, майавической пелены прекрасного, не сулящей подлинно опасного столкновения с нуминозным (лишь Аполлоническое имеет прямое отношение к мимесису). Напомним, что понятие «нуминозное» было введено немецким теологом и историком религии Рудольфом Отто. Нуминозное есть mysterium tremendum, «тайна, повергающая в трепет». Переживание нуминозного выражается в оцепенении перед ужасающим чудом. Так мог бы оцепенеть царь Мидас, услышавший ответ жестокого бога. Так мог оцепенеть молодой сатир, участник дионисийских мистерий, увидевший в чаше с водой не отражение собственного лика, а маску бога Силена157.
Его жестокая мудрость слышится и в Откровении Ездры:
И сказал Ездра: «Лучше для человека не родиться, лучше не жить; твари бессловесные счастливее против человека, ибо не имут они наказания. Нас же взял Ты и предал суду. Горе грешникам в грядущем веке, ибо бессрочен суд над ними и пламя неугасимо!»
И в «Фаусте» Гете:
157
Это подробно описывает М. Ямпольский в книге «Демон и лабиринт»: «Он [Силен] протягивает чашу, и в неё в изумлении всматривается молодой сатир. Другой молодой сатир за его спиной держит маску Силена, - т. е. лицо Силена как бы удвоено маской, помещенной прямо над его головой. В описанной сцене чаша служит выгнутым зеркалом. Молодой сатир смотрится в это зеркало, но вместо своего лица видит маску Силена». Ямпольский М. Демон и Лабиринт. М.: Искусство, 1988.