Я отрицаю всё - и в этом суть моя,
Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет.
Не лучше ль было б им уж вовсе не родиться!
И в «Эдипе в Колоне» Софокла:
Не родиться совсем - удел Лучший.
Если ж родился ты,
В край, откуда явился, вновь Возвратись поскорей.
А также у Мильтона:
О, как ты попран, жалкий род людской!
Как низко пал! Зачем ты сохранен?
Уж лучше б не рождался ты!
Зачем Так отнимать дарованную жизнь?
Голос Силена узнаваем и в поэзии Омара Хайяма:
Жестокий этот мир нас подвергает смене Безвыходных скорбей, безжалостных мучений.
Блажен, кто побыл в нем недолго и ушел,
А кто не приходил совсем, еще блаженней.
Злая мудрость Силена узнаваема и в одном из фрагментов (Anthol. Graeca. IX 359 (T 293a) Гераклита Эфесского:
Каким путем следовать в жизни? На агоре — / вражда и тяжелые споры; дома — / заботы; в поле — труды неуемные; на море — / страх. На чужбине, если имеешь там что-либо, сплошь опасения; / ежели нет, то нужда. Жениться? Лишиться покоя. / Не жениться? Еще более быть одиноким. / Дети? Заботы; бездетность? Изувечена жизнь. Молодежь / неразумна; седовласые же совершенно беспомощны. / Выбор был только один из возможностей двух: либо вовсе на свет не рождаться, / либо, родившись, тотчас умереть».
Попытки найти элементы философии великого насмешника Силена в тех или иных произведениях искусства (произведениях, созданных человеком — тем, которому Силен и вынес свой приговор) привели нас к мысли, что, с одной стороны, всегда существует взгляд Силена на человеческое существование, а с другой — есть взгляд человека, соприкоснувшегося с мудростью
Силена — на самого Силена и на тщетность человеческой жизни (например, “метафизика отчаяния” богоборца Эмиля Чорана). Отсюда наблюдаемая поливариантность трактовок. Человек слышит божественный смех своего Судьи, испытывая неописуемый экзистенциальный ужас (гораздо более сильный, чем тот, что испытал Мунк, создавший свой “проклятый” “Крик”). Когда человек в силу тех или иных онтологических оснований приходит к выводу, что «лучше бы не быть», он прикасается к философии бога Силена, причащается его небытийного Логоса. Однако кого имел в виду Силен, отвечая на вопрос Мидаса — ответить не так просто, как это может показаться. Лесной бог обращал свое «не быть» к титаническому человеку, утратившему искру Диониса, семя Небесного огня. Человек как изначально двойственное создание всегда стоит перед фатальным выбором: боги или Титаны. И выбор последних утверждает суровый приговор: да, титаническому человеку лучше не рождаться, не быть, поскорее умереть. В трагедии «Прометей» Вяч. Иванова людской род, созданный Титаном Прометеем, узнает о своей изначальной двойственности лишь благодаря Пандоре. Людской хор, осознавший свою причастность к ноуменальному огню, отвергает мысль о скорейшей гибели. Нужно пробудиться для Диониса. Последний царь грядущей эпохи более не станет, подобно своим предшественникам, создавать новый род людей, ибо именно сами люди должны создать Диониса — отвергнуть титаническую тяжесть и освободить частицу растерзанного Загрея, воссоздав в соборном действе — Мистерии — тело живого бога. Людской хор должен «соборно воззвать грядущее совершение на земле единого богочеловеческого тела» в нуминозном порыве к самообожению. И здесь, в глубинах этого опыта, нам нужен союз Диониса и Аполлона — против Титанов.
Обретение нуминозного опыта происходит через столкновение с Архетипом, но, подразумевая опыт человека, мы уточняем, что он соприкасается не с самим Архетипом, а с архетипическим образом, т. е. с Архетипом, окутанным некой ментальной материей. Нуминозный опыт есть открытие и обнаружение вертикальной оси между антропологическим траектом и сферой Божественного, дрожь сокрытых и незримо явленных богов, переходящая в дрожь открытого Сакральному человека. С. Л. Бутина-Шабаль в
книге «Античная метафизика: страсти по бесплотному»158 называет ментальную материю, посредством которой мы соприкасаемся с Архетипом, «кромкой тверди над бездной, которая должна дать индивиду, отдельному человеческому бытию, возможность спастись из этой встречи». Столкновение с чистым Архетипом, Архетипом предельно обнаженным, открытым, представляет угрозу телесному бытию. Архетип есть то, что неминуемо подвергает телесное тотальной деструкции, Архетип (но не архетипический образ) есть не созерцаемое, но испепеляющее, поэтому между ним и [аутентично экзистирующим] антропологическим траектом встает образ («одежда Архетипа», как «миф — одежда мистерии», по словам Д. Мережковского). Архетипический образ — проявление Аполлонического начала, полагающего границу («ничего сверх меры»), переход которой (вторжение в Дионисийское) грозил бы человеку безумием, разрушением телесного, экстатическим танцем-к-смерти. Таким образом, мы переживаем нуминозный опыт, находясь в сфере Аполлонической [спасительной] иллюзии, уберегающей телесное от распада; экстаз означал бы разрыв с тонкой божественной фальсификацией и погружение в Дионисийское, где сам Дионис дарует не только опыт присутствия «живого бога», но и предстает как «Человекотерзатель» (anthroporrhaistus), бог посвящений. Разница между Аполлони-ческим и Дионисийским опытами нуминозного принципиальна. Через Дионисийский опыт проходили опьяненные своим богом греческие эпопты (греч, «созерцатель таинства», посвященный).
158
Бутина-Шабаль С. Л. Античная метафизика: страсти по бесплотному. СПб.: Издательство Русского Христианского гуманитарного института,