Карл Кереньи сожалеет, что ницшеанская идея о противоборстве и взаимодействии двух начал — Аполлонического и Дионисийского — оказала значительное влияние не столько на академическую науку, сколько на области, находящиеся далеко за ее пределами. Вследствие чего, считает Кереньи, этой науке присущ недостаток фундаментальной идеи, «которая пронизала бы ее насквозь, как это способен сделать ницшеанский дух». Аполлоническое и Дионисийское, ставшие признанными категориями культуры, тем не менее, так и не получили должного осмысления выдающимися представителями академической науки. Попав в энциклопедические словари, эти начала так и не были восприняты современными исследователями в качестве важных указателей и ориентиров, и уж тем более не были взяты за основу для построения новой культурно-философской парадигмы.
Ницше впервые в классической филологии описал греческую культуру в терминах Аполлонического и Дионисийского начал, рассматривая ее развитие как следствие поочередного доминирования одного из двух противоборствующих начал. Начал, по Ницше, эстетических, чей союз возможен только в греческой трагедии. Его сочинение «Рождение трагедии из духа музыки» дало мощный импульс к изучению дионисийского культа и греческой тpayф5^a; таким образом, именно благодаря Ницше интерес к темной стороне античной культуры возобладал над винкельмановским представлением (образ равновесия, меры, светлой красоты). Вяч. Иванов, которого можно назвать в некоторой степени последователем Ницше, не сумел смириться с тем, что его позиция в отношении Аполлонического и Дионисийского Начал строго отличается от взгляда немецкого мыслителя, и, как мы отмечали ранее, поставил перед собой задачу “преодолеть Ницше в сфере вопросов религиозного сознания”. Несогласие заключалось прежде всего в том, что для Иванова Аполлоническое и Дионисийское были не просто эстетическими категориями, — первостепенным для него стало божественное измерение (в конечном счете Аполлон и Дионис — божества), и даже более того — русский философ подошел к христианскому переосмыслению Диониса (“христодионисийство”); как отметил Ф. Вестбрук, Иванов ищет в русской культуре “предпосылки для возрождения дионисийского искусства в виде соборного, дионисийского мистического действа”. Ведь и ницшеанского Сверхчеловека он, в отличие от Н. Федорова и Вл. Соловьева, воспринимал не как грядущего Антихриста, а как предшественника, соборную личность, в которой воплотится воскресший Дионис. В Сверхчеловеке Иванов видел надиндивидуальное начало (“Сверхчеловек убил индивидуализм”), превосхождение principi individuationis; в самом же Ницше Иванов распознал философа, который вернул миру бога Диониса, мыслителя, коему суждено будет стать важнейшей фигурой русского культурнофилософского ренессанса.
Мы хотели бы обратить внимание на то, что Ницше начинает свой труд о Трагедии с указания, что следует научиться находить и различать в каждом произведении искусства Дионисийское и Аполлоническое Начала (в их сложных взаимоотношениях). Мы добавим к этому, что любые исследования даже в областях, не соприкасающихся напрямую с искусством (социология, философия, антропология, сравнительное религиоведение и др.), мы точно так же должны начинать с обнаружения этих Начал (в разных культурах они будут представать под другими именами, оставляя за собой лишь неизменные аспекты, явно указывающие на Дионисийское или Аполлоническое, под каким бы именем оно не предстало). Но если мы ограничимся тем, что будем определять только Дионисийское и Аполлоническое, мы столкнемся с их неизбежным противостоянием (которое, несомненно, можно и нужно константировать в области эстетики, поскольку там Дионисийское и Аполлоническое воплощают стилевые противоположности), что приведет нас к ложным выводам при попытке осмыслить исторические процессы, философские парадигмы и мифологемы. Наш подход должен быть основан на модели трех Логосов (А. Дугин “В поисках темного Логоса”), включающей Логос Аполлона, Логос Диониса и Логос Кибелы. Именно выявление третьего Логоса, Логоса хтонической Великой Матери полностью меняет всю картину. Утверждение Ницше — “Везде, куда ни проникало Дионисийское Начало, Аполлоническое упразднялось и уничтожалось” — абсолютно верно в тех случаях, когда Логос Великой Матери не был опознан; Дионис и Аполлон неизбежно оказывались в конфронтации, ибо неверно отождествлялись с Ночью и Днем160 (см. два аспекта Тьмы в труде Корбена “Световой человек в иранском суфизме”).
160
Ночь сверхсознания (Дионис)
День сознания (Аполлон)
Ночь бессознательного (Великая Мать)
Как только исчезает высший уровень, Дионис неизбежно оказывается внизу, заменяя собой Великую Мать и, соответственно, выступает как антитеза Аполлона. Остается День (Свет) и Ночь (Тьма), а значит Дионис приобретает «демонические» (в позднем, т. е. негативном значении), «сатанинские» черты, которые никогда не были ему присущи. Отсюда становится ясно, чем является союз Аполлона и Диониса против Великой Матери — освобождением света (светового человека) из темницы материи и его встреча с небесным паредром, или Совершенной Природой («горний Свидетель», «Солнце тайны», «Солнце высшего познания»).