бенное. В философии идеи имеют то же значение, какое боги имеют в искусстве. Шеллинг полагает, что все, находящееся во власти закона универсума, имеет свой образ или противообраз в чем-то ином. Вспомним «Анти-Землю» (Антихтон) или «Противоземлю» досократического мыслителя Анаксагора. Подобным же образом мы можем сказать, что и боги имеют не только свои образы (множественные фигуры теофании), но и противообразы, или темные ипостаси (возможно, имеющие прямое отношение к титанам). Шеллинг мог бы назвать их «перевернутыми идеалами».
Мы еще не раз вернемся к словам: «Жизнь должна быть выносимой, следовательно, чистый дионисизм невозможен». Эти слова принадлежат Фридриху Ницше, философу, который утверждал, что греки сокрыли дионисийские глубины порождением прекрасных грез, то есть, олимпийскими богами. Внушающее ужас появлялось вслед за обнаружением подосновы «прекрасных грез», поскольку Дионис, вечно преследуемый титанами, даровал возможность другого (невыносимого для человека) созерцания. Он обнажал бездну титанизма, являл гнев и ненависть поверженных первовластителей и, будучи их вечно разрываемой жертвой, устремлялся за пределы прекрасной видимости — туда, где таятся темные ипостаси богов. «Прекрасное, — учил Шеллинг, — по преимуществу обнаруживает себя в качестве закона всех божественных образов, тогда, когда оно смягчает все ужасное и страшное»169. Закон прекрасного — это закон Аполлона. Закон, переступая который, жизнь неизбежным образом становится невыносимой. Невыносимой исключительно для человека, но не для философа, привыкшего бросать вызов и всматриваться в недра бездонной бездны. Философ — единственный, кто чтит Аполлона и не страшится знания Диониса. Аполлоническое: сущность божественных образов заключается с одной стороны — в четком и строгом ограничении, а с другой — в нераздельной абсолютности; иными словами, мы имеем в виду синтез ограниченного и абсолютного, который Шеллинг называет тайной всякой жизни. Двуединая природа человека (ветхий, земной Адам и «световой человек» — по Сухраварди и Корбену) также отсылает нас к этой тайне. В Дионисийском ограничения ставятся под вопрос и преступаются, рассеивая строгость форм: формы не уничтожаются, но претерпевают череду превращений.
Основой западноевропейской философии Шеллинг считал мир первообразов, коим была греческая мифология, созданная неким богом. Известно, что многие древние мыслители обвиняли Гомера в том, что он показал безнравственных богов, наделенных человеческими пороками. Возражая им, Шеллинг утверждает, что «подобное мерило неприложимо к этим высшим творениям фантазии», и боги не являются ни нравственными, ни безнравственными, ибо они изъяты из этой альтернативы. О богах допустимо сказать только то, что они блаженны. Нравственность, подобно болезни и смерти, присуща только смертным, учит Шеллинг, «и у них она может по отношению к богам выразиться только как возмущение против богов». Прообразом нравственности он называет Прометея. В античной трагедии нравственность выражается в соблюдении человеком меры, предела, границы (Аполлон). Там, где есть ограничение, обнаруживается конечное, называемое Шеллингом фундаментальным законом греческой (аполло-нической) культуры. Но, делает замечание философ, в греческой культуре наличествует и противоположное, т. е. беспредельное и бесконечное начало. Он не называет его именем Диониса, но достаточно обратить внимание на то, где именно Шеллинг угадывает бесконечное начало, чтобы догадаться, о чем идет речь: «.. .орфические песни, стихотворения Мусея, многочисленные поэмы провидца и философа Эпименида». Последний был жрецом Зевса Критского, ипостасью которого считался Дионис-Загрей.
Глава II ТИТАНОМАХИЯ
Там, где нет богов, там есть титаны.
Фридрих Юнгер