Ницше был, безусловно, прав, когда утверждал, что «везде, куда ни проникало Дионисийское начало, Аполлоническое упразднялось и уничтожалось». Не свидетельствует ли закат за-
падноевропейской философии о вторжении Логоса Диониса, тайном возвращении доселе сокрытого «темного» Логоса философии Другого Начала?
Немецкий философ не только противопоставлял Аполлониче-ское начало Дионисийскому, он выявлял не-Дионисийское — сократическое, губительное начало, которое не было чисто Апол-лоническим, ибо в Сократе Аполлоническое начало достигло логического схематизма, подобно тому, как Дионисийское выродилось в натуралистический аффект в Еврипиде. Философ называл Сократа противником Диониса, мыслителем, чьему оку «был недоступен благорасположенный взгляд в дионисийские глубины». Сократ, этот Аполлонический одиночка, выступает у Ницше как противник Диониса, и оказывается разорван менадами афинского судилища, знаменуя, по словам немецкого мыслителя, упадок трагедии. Отвержение Сократом области Мифоса сделало Логос доминантным.
Как говорилось ранее, Мартин Хайдеггер видел в немецкой философии путь к Seyn, считая, что рождение Другого Начала будет инициировано немецкими мыслителями, однако теперь мы знаем, что эти надежды так и не были оправданы. Можем ли мы, в свою очередь, возложить их на русских мыслителей?
Возвращаясь к вопросу о русской философии
Мы будем исходить из того, что русской философии сегодня нет. Чтобы она, наконец, возникла, мы должны сделать шаг от приватив-ной модели западноевропейского Логоса, искусственно вживлённого в ткань нашего мышления, и вместе с тем, шаг от архаичной эквиполентной модели с присущим ей coincidentia oppositorum86 и абсолютным снятием оппозиций — в сторону градуальной модели, которая, согласно, В. Колесову87, является главной чертой средневекового русского мировоззрения. Справедливо будет задаться вопросом, почему мы говорим об эпохе, которая осталась позади. Здесь всё не так однозначно. Анализируя семантику русского языка, А. Дугин акцентирует внимание на трёх строях языка: эквипо-лентном (соответствующем языческому миросозерцанию древних славян), градуальном (по Колесову, «базовом уровне архаической рациональности») и привативном (отраженном в современном научном и философском мировоззрении). Александр Дугин утверждает, что градуальный строй языка, представляющий собой «неоплатоническую парадигму, спроецированную на язык», так и не смог заменить глубоко укорененную в языке эквиполентность; таким образом, все разговоры, что ведутся сегодня, о преодолении Постмодерна и вступлении в так называемый after-postmodern, не имеют под собой никаких оснований; мы не просто не оставили Средневековье позади — мы в него ещё не вступили.
Градуальность как неотъемлемая черта будущего русского Логоса, Логоса (становящейся) русской философии, несёт в себе триаду, располагая конституируемые ею элементы в строго вертикальном порядке. Градуальность должна внести средний, промежуточный член в каждую [эквиполентную] пару, и это вторжение тотально изменит порядок, основанный на диаде. «Градуальная тринитарность так до конца и не стала основой ни языка, ни доминирующего сознания. Она оказалась этажом, надстроенным над эквиполентностью»88, — пишет А. Дугин. Рождение Логоса русской философии лежит в преодолении присущего русскому человеку отвержения «срединности», которая лишает крайности радикального разрыва и противостояния, а значит, даёт возможность проявлению градуальности. Эта радикальность в полной мере характеризует западноевропейский Логос. Ноктюрничность же русских не позволяет им прорваться к диурническому Логосу Запада, получить удар его молнии, чем и объясняется тот факт, что все привативные оппозиции западного Логоса в поле русской философии привели к их поверхностному вживлению, симулирующему подлинное рождение полноценных философских систем. Тремя главными условиями русской философии А. Дугин называет: