— Мне пришлось взять на себя всю подготовку бала, чтобы познакомиться с вами, — сказал он.
Это был мой первый «взрослый» бал, и к столь торжественному случаю мама прислала мне новое платье. Платье было из белого шелка, простое и миленькое, мама сшила его сама, но к нему я получила еще ветку белых орхидей. Их прислала тетя Джозефина, которая была мне вовсе не тетя, а просто миссис Янг, старый друг нашей семьи; в детстве я не раз проводила у нее целые дни — кормила чаек, гулявших по ее прекрасному саду, и восторженно взвизгивала перед диковинками оранжереи.
Должно быть, мама рассказала тете Джозефине про мой первый бал, и крестная со щедростью сказочной феи, какой она всегда рисовалась моему воображению, послала мне орхидеи. Большинство жителей этого провинциального городка никогда не видели тепличных орхидей; разумеется, и я сама такого не видела.
Приколов к плечу эти диковинные изысканные цветы, я чувствовала себя настоящей Золушкой на балу. А Рыжий Лис представлялся мне в тот вечер волшебным принцем, хотя, разгоряченный и взволнованный, он то и дело наступал на мои атласные туфельки и смущался, пожалуй, не меньше меня.
Доктор сказал, что Рыжий Лис служит клерком у местного адвоката. Он уехал вскоре после бала, так что весь наш роман ограничился несколькими встречами возле почты и после футбольного матча. Я считала, что футбол не заслуживает серьезного внимания, но громко хлопала в ладоши вместе со всеми, когда Рыжему Лису удавалось забить гол.
Скоро гувернантку Мьюиров наряду с прочей местной молодежью стали приглашать на танцы и верховые прогулки. Миссис Мьюир ввела меня в яррамский драматический кружок, и мне предложили роль Лаванды в «Душистой Лаванде»[7].
Но еще до спектакля я всей душой полюбила лошадку — гнедого жеребчика, принадлежавшего брату одной из девушек, с которыми я вместе каталась верхом. Это был красивый малый, типичный житель австралийской глуши, к городским девицам он относился довольно пренебрежительно. И когда одна из них пожелала сесть на его лошадку, он поначалу воспротивился, сказал, что «лошадь только с пастбища, еще не объезжена и даже к узде не приучена». Но я все же добилась от Чарли позволения попробовать, и после того, как я несколько раз проехалась на Ломоносе по загонам, он стал считаться моей верховой лошадью для поездок на футбольные и крикетные матчи в дальние поселки.
Чарли для таких случаев чистил жеребчика так, что тот блестел, словно золотой соверен.
— Как бы я хотела, чтоб он действительно был моим, — сказала я однажды, спешиваясь после долгой прогулки.
— Что ж, берите, если возьмете и хозяина в придачу, — лукаво улыбаясь, отвечал Чарли.
Разумеется, над этими словами можно было только посмеяться; но, во всяком случае, доверие Чарли я завоевала. Он попросил меня вывести Ломоноса на местную выставку лошадей. Я согласилась очень довольная, считая, что таким предложением я как наездница могу гордиться.
Недели за две до выставки в нескольких милях от Яррама происходил крикетный матч. Я отправилась туда в самодельной голубой амазонке вместе с сестрой Чарли Уной. В те времена для девушки считалось недопустимым ездить иначе, как в дамском седле. День был ветреный; то и дело налетал ливень, и развевающаяся юбка амазонки могла задраться у меня выше головы, стоило Ломоносу перейти на галоп; поэтому я обернула юбку вокруг стремени и надежно закрепила английскими булавками.
Все шло хорошо, пока после матча мы не поехали домой. Нас было больше десятка юношей и девушек, покачиваясь в седлах, мы ехали проселочной дорогой. Вдруг Ломонос чего-то испугался и во весь опор ринулся вперед. Я упустила стремя и только со всех сил сжимала коленями луку седла; меня так колотило об нее, что дух захватывало. Остальные осадили лошадей, боясь, что, если пуститься вдогонку, Ломонос испугается еще больше.
Каким-то чудом я ухитрилась не вывалиться из седла и удержать поводья. Я уже заворачивала в загон, когда меня нагнала Уна: она совершенно потеряла голову от одной мысли, чем это все могло кончиться.
Когда мы подъехали к конюшням и уже готовы были спешиться, вокруг нас не было ни души. Ломонос стоял взмыленный и дрожащий после бешеной скачки.
— Подержи его, пока я отстегну булавки, — крикнула я Уне.
Она соскочила с лошади и уже протянула руку к поводьям, как вдруг жеребчик повернулся и ударил ее копытом по ноге. Девушка вскрикнула, Ломонос взвился на дыбы, и я покатилась с седла, все еще цепляясь за поводья.
К счастью, амазонка была ветхая и разорвалась, едва я коснулась земли у самых копыт Ломоноса.
Я увидела серебристые полумесяцы его подков над своим лицом и сумела увернуться. Прежде чем он сделал еще прыжок, я успела оборвать остатки юбки и, отпустив поводья, встала на ноги, порядком оглушенная; обрывки юбки болтались вокруг моих колен, а другая ее половина все еще свисала со стремени Ломоноса, который во весь опор мчался по загону.