Чтобы до конца выдержать стиль, надо было танцевать. И когда этого потребовали хозяин и хозяйка, я закружилась в испанском танце, том самом, который давным-давно, еще в мои школьные годы, вызвал неодобрение отца.
Гости, сидевшие вокруг ярко освещенной танцевальной площадки, аплодировали, но, по всей видимости, танец мой явился причиной драки, которая разгорелась на рассвете. Мужчины ночевали в бараках, и кто-то отпустил замечание, вызвавшее гнев Рыжей Бороды. Оба они вышли из барака и сцепились. Рассказала мне об этом старшая сестра Рыжей Бороды.
Мои родители ничего не узнали про этот случай; они, без сомнения, решили бы, что не дело гувернантки плясать, как испанская цыганка.
Многодневное празднество закончилось разъездом гостей верхом и в экипажах, среди облака пыли и громких прощальных криков. Долговязый фермер с моржовыми усами встал в коляске во весь рост и исполнил «Кэтлин Мэворнин».
Когда наступили жаркие месяцы, хозяева решили вернуться в Викторию. Я уехала вместе с ними.
Рыжая Борода во многом лишился своего обаяния, когда сбрил бороду. Теперь он выглядел вполне заурядным молодым человеком; но я чувствовала, что нас по-прежнему связывает непонятное влечение. За несколько дней до прибытия дилижанса он пришел в классную комнату, где я сидела, исправляя тетрадки.
— Я уезжаю на дальнюю ферму, — сказал он. — И вот пришел попрощаться.
— Прощайте, — сказала я.
После нескольких попыток завязать разговор на общие темы он спросил меня напрямик — не говорил ли мне кто-нибудь, что он помолвлен с девушкой, на которой, как ему известно, отец хотел бы его женить.
— Да, — отвечала я.
— Это неправда, — сказал он.
— В самом деле? — Я притворилась равнодушной и продолжала исправлять тетради.
Скажи он что-нибудь такое, что обычно говорят влюбленные, я наверняка не осталась бы столь непреклонной. Но он ничего такого не сказал. Я решила, что он боится рассердить своего отца. Гордость моя была уязвлена. «Рыцарь склонил увенчанную перьями главу и смирил огонь, пылавший в сердце», — записала я в блокноте, разумея под рыцарем себя.
За пределами фермы лежал Уайт Клиффс, район опаловых приисков, и поездка туда дала мне тему для романа. Опал, черный опал, должен был стать эмблемой Австралии. Много позднее, когда вышел мой первый роман «Пионеры» и Хью Троссел, кавалер креста Виктории, развеял все мои предубеждения относительно любви и брака, я совершила путешествие в Лайтнинг Ридж, на места добычи черного опала; а воспоминания о Рыжей Бороде и той первой вылазке в глубь страны вплетены в ткань повествования «Черного опала».
Тот же знаменитый дилижанс «Кобба и К°», желтый с красными колесами, доставил все семейство в Брокен-Хилл, только другой дорогой — сначала по равнине, потом через каменистое тесное ущелье.
На империале дилижанса вместе со мной и моими питомицами ехала семья скупщика опала из Уайт Клиффса. Они были русские евреи. Отец бежал от погрома из Одессы; жена и дети только недавно приехали к нему. Жена все еще оплакивала свою мать. Я очень подружилась с младшей девочкой. Это была премилая девчушка с яркими лентами в волосах.
— Мисс Причард, дорогая, — все твердила она по-русски — по-английски она не понимала и не говорила ни слова. Отец сказал ей, как меня зовут. Почти все время долгого пути мы с ней держались за руки.
Я записала в свой блокнот: «Когда мы свернули в ущелье, за мрачными громадами гор садилось солнце. Внушительно и величаво вздымались бесплодные вершины среди пламени заката... А у подножий бесконечной нитью разматывалась дорога, убегая вперед, к простору плодородных земель. Вдали смутно зеленели деревья. Из ущелья дохнул свежестью ветер. И гнетущая тень страха и ожидания чего-то непонятного, надвинувшаяся было оттуда, развеялась.
В сумерки мы подъехали к придорожному трактиру, где решили заночевать. Это была приземистая лачуга, прилепившаяся по ту сторону ущелья, среди неприступных громад и душного безмолвия. К трактиру приближалось большое стадо белых коз, позади него брел старик в шляпе, увешанной по краям кусочками пробки[11]. Солнце зашло, но последние розовые блики еще дрожали меж эвкалиптовых стволов. Колокольчики на шеях коз мелодично позвякивали».
Из Брокен-Хилла мы поездом добрались до Аделаиды, а оттуда морем — до Мельбурна.
Итак, кончился год; мы с девочками успели привязаться друг к другу; прощание с хозяевами получилось очень милым и вежливым. Я была признательна им за терпимость, проявленную к моим «Письмам», и за то, что благодаря им мне представился случай увидеть и узнать кое-что о жизни на ферме в самой глуши.