В один из первых вечеров, когда он поставил два кресла рядом и мы сидели, глядя на темное море и небо, усыпанное звездами, Гарри сжал мою руку, спрятанную в муфте. Я отняла руку.
— Ого, — смеясь, сказал он. — Вот меня и отмуфтили!
И мы договорились, что станем добрыми друзьями, но без всякого флирта и ухаживаний. Мы торжественно заверили друг друга, что каждый из нас должен прежде всего думать о своей карьере. После этого Гарри продолжал заботиться обо мне уже как брат и все время плавания сопровождал меня на танцы и концерты. Он даже смастерил плакат «Нету дома», и когда мне хотелось читать или писать, я вешала его на спинку кресла, чтобы отпугивать всех, кто в это время устраивался рядом поболтать. Правда, оказалось, что отпугнуть их не так-то легко! Очень скоро в нашем углу палубы подобралась веселая компания; мы устраивали чаепития и ужины, в основном добывая угощение из чудесной корзины с припасами, которую перед отпплытием прислала мне тетя Сара.
Первая стоянка наша была в Дурбане. Мы с Гарри осматривали город, сидя в колясках, которые везли рикши-кафры, на головах у них красовались пышные уборы из перьев и воловьих рогов. Это делало нашу экскурсию особенно экзотической. Волнующее мимолетное зрелище незнакомой страны открылось нам; мы громко восхищались красотой зеленых пойнсеттий, белым городом в обрамлении алых деревьев и синеющим вдали морем. Все это я описала в первой корреспонденции, отправленной в «Геральд».
В виду Кейптауна погода испортилась, и «Руник» стал на якорь в открытом море. К нашему величественному лайнеру выслали лихтер, но пассажирам посоветовали не рисковать и остаться на судне. Когда лихтер поднялся на волне в каком-нибудь футе от лайнера, несколько мужчин спрыгнули на палубу лихтера, и среди них Гарри; с некоторым страхом я прыгнула вслед за ним. Мы чудесно провели день, расхаживая по туземному базару и разглядывая старые голландские постройки. Когда мы возвратились на «Руник», нагруженные тропическими фруктами и цветами, на борт нас втаскивали с помощью канатов.
Я наслаждалась каждой минутой этого долгого плавания. Растянувшись в лонгшезе, я лениво и сонно наблюдала, как океан катил громады волн вдоль берегов Африки; впитывала слепящую голубизну тропического неба и моря и теплыми, звездными ночами предавалась мечтам, свободная от всех тревог и волнений. Мысли о трагической смерти отца постепенно перестали меня мучить.
Жизнь на борту проходила интересно и весело. Я не занималась спортом, и время, которое остальные тратили на спорт, использовала для чтения и литературных занятий. Пассажиры разыгрывали свои маленькие комедии. Удачливый старатель ходил в той же одежде, в которой работал на золотых приисках. И никогда не снимал шляпу, даже за едой. Конечно, мужчины дразнили его и всячески над ним потешались. Но он был что называется стреляный воробей и принимал все это вполне добродушно. А в последний вечер плавания, когда судно приближалось к берегам Англии, он поднялся в салоне во весь рост, сорвал с головы свою обтрепанную шапчонку и заорал: «Эй, глядите, все ж таки есть у меня волосы на макушке!»
Наша с Робби соседка по каюте, «вдова пекаря на покое», как она любила себя называть, полная, хорошо сохранившаяся дама лет шестидесяти, советовалась с нами, как заставить молодого человека, который ей «уж очень пришелся по душе», сделать ей предложение. А некая замужняя женщина, воспылавшая любовью к одному из судовых офицеров, попросила меня написать ему письмо от ее имени. Он не имел права вступать в беседы с пассажирами, но был так великолепен в своем белом мундире с золотыми галунами, что, вспомнив Кристину Розетти[18], я начала письмо обращением:
«Мой повелитель, любовь моя, мой дивный солнечный цветок...» По всей видимости, я нашла правильный подход, ибо за письмом последовали тайные свидания, и мне еще не раз пришлось сочинять послания для этой дамы.
А Гарри флиртовал с девицей по имени Грейс и едва не попал в беду. Он чрезвычайно гордился бриллиантовым кольцом — подарком своей матери. И однажды вечером на палубе — так потом он рассказывал — Грейс сняла с его пальца это кольцо, чтобы полюбоваться бриллиантом, и как бы невзначай надела его себе. А потом, к ужасу Гарри, отказалась его вернуть и на следующий день показывала кольцо всем, утверждая, будто они с Гарри помолвлены. Гарри в ответ на поздравления пытался отшучиваться, объяснял, что Грейс просто смеется над ним; но убедить ее расстаться с кольцом не мог. Пусть даже он передумал насчет помолвки, говорила Грейс, но кольцо она все же оставит себе на память. Когда «Руник» уже входил в док у Тильбьюри, Грейс все не отдавала кольца и Гарри в полном отчаянии не знал, как поступить. Тогда за дело взялись Робби и еще кто-то из пассажиров. Уж не знаю, как им удалось этого добиться, но Гарри получил свою драгоценность обратно и поклялся, что ни одной девице больше не позволит «примерить это кольцо».
18
Кристина Розетти — английская поэтесса XIX века, произведения ее отличаются восторженной сентиментальностью и цветистым языком.