Она так просто, дружески беседовала со мной, что двадцать минут превратились в два часа, и только тогда я спохватилась, вспомнив старика возницу, мокнущего под дождем. На прощание, не желая слушать никаких возражений, леди Дадли закутала меня в свой дождевик и повязала на шею шарф. Она была уверена, что я недостаточно тепло одета для английской зимы.
Мне никогда не забыть укоризненного взгляда, которым встретил меня старик возница. Когда мы уже добрались до постоялого двора, он заметил, что мог бы завернуть в конюшни Уитли Корта и угоститься стаканчиком эля, знай он, что я так долго пробуду у ее милости.
— Но я и сама этого не знала, — оправдывалась я. — Вот вам, выпейте сейчас, и заодно пусть лишний раз накормят лошадь за мой счет.
И мы расстались добрыми друзьями.
Мне надо было сделать пересадку в небольшом городе; как выяснилось, поезд на Лондон ожидался лишь на следующее утро, и я решила переночевать в ближайшей гостинице. Рядом были охотничьи угодья, и в гостиницу нагрянула целая компания охотников. Хозяин заявил, что ему некуда меня поместить. Я пустилась на хитрость.
— Как жаль! Я еду из Уитли Корта, — сказала я, — и леди Дадли заверила меня, что ваша гостиница — самое лучшее место, где можно дождаться утреннего поезда.
— О, это другое дело. — Хозяин просиял; куда только девалась вся его суровость! — Раз вы от ее милости, то комната найдется.
Однако он посоветовал мне не выходить в общий зал, так как у охотников пирушка и молодую даму может смутить их буйное веселье. Я была не прочь побыть в одиночестве и стала обрабатывать интервью.
Утром я спросила хозяина, не сможет ли он возвратить леди Дадли дождевик и шарф, которые она мне дала. Пообещав это сделать, он принял вещи так, словно они были священными реликвиями.
Я оставалась в Англии до конца года, и леди Дадли уже жила в Австралии, когда я туда возвратилась. Во второй раз мы с ней встретились по поводу ее проекта помощи сельским женщинам. Ее беспокоило трудное положение, в котором оказывались многие женщины-матери в глухих районах из-за отсутствия медицинского обслуживания. В то время я уже сотрудничала в мельбурнском «Геральде» и отправилась к ней, чтоб узнать подробности этого проекта.
Очевидно, мы с ней чувствовали друг к другу симпатию, какая иногда возникает между людьми по совершенно непонятной причине. Я часто вспоминала с благодарностью, как она была добра ко мне в тот день в Уорчестершире, а она сожалела, что я не пришла к ней раньше.
Потом мы встречались еще несколько раз, когда обе снова были в Лондоне — в самом начале войны 1914 — 1918 годов, в то время леди Дадли занималась устройством добровольного австралийского госпиталя в Виммеро. Она прилагала много усилий, чтобы собрать средства на госпиталь и обеспечить его работу.
— Таким образом я могу кое-что сделать, чтобы облегчить человеческие страдания, и этому я посвящу все свои силы, — сказала она в одну из наших встреч; и еще, как она сказала, ей хотелось бы слиться воедино с Австралией и ее народом.
Не раз я пыталась представить себе, какая душевная трагедия заставила ее броситься в воды озера возле того самого коттеджа в Ирландии, где, по ее словам, прошли счастливейшие дни ее жизни. Могилу ее усыпали чистотелом, потому что больше всех цветов она любила этот скромнейший из полевых цветов Англии.
22
В Париж я приехала, чтобы взять интервью у Сары Бернар — «божественной Сары», как ее называли.
Лондон был чужим и внушал страх, зато Париж в ту осень с первого же взгляда показался мне удивительно знакомым и полным очарования. Помню поездку из Кале, золотые кроны деревьев, синие тележки с грудами желтых яблок для сидра, медленно движущиеся по дорогам, слабый запах сидра, влетающий в окна вагона; затем — вокзал Сен-Лазар и старого cocher[22], первого, на ком я испробовала свой школьный французский язык. Старик воспринял его вполне благодушно, как добрую шутку, и, весь сотрясаясь от хохота, повез меня в скромную гостиницу на рю дель’Аркад.
В тот день, гуляя по Парижу, я чувствовала себя легко и беззаботно, точно участвовала в веселом спектакле. Все были так дружелюбны и от души забавлялись, стоило только мне открыть рот. Я полагала, будто говорю по-французски вполне прилично, знала французскую литературу от «Chanson de Roland»[23] до Мопассана, Флобера и Анатоля Франса; но друзья объяснили мне потом, что мой французский изрядно устарел. Однажды я зашла в patisserie[24] купить каких-то пирожных, но вдруг позабыла все слова, и мне пришлось спасаться бегством под добродушный смех хозяев.