Перед тем как мне поступить в Южно-мельбурнский колледж, меня учила французскому мадемуазель Ирма Дрейфус. Лет в тринадцать я ходила на ее занятия, но мало что понимала. И все-таки именно ее книге «Весна и лето французской литературы» я обязана знакомством с классикой и во многом — своим увлечением французскими писателями.
Я считала мадемуазель Дрейфус самой очаровательной женщиной, какую только можно вообразить, и была по уши влюблена в нее. Минуло много лет, но и теперь, когда я пришла повидать ее в Париже, она оставалась все такой же прелестной, хотя талия ее слегка пополнела и волосы чуть отливали серебром.
Она была знакома с Бернар и предложила устроить мне встречу с ней.
Интервью нужно брать на французском языке, предупредила мадемуазель Дрейфус. Мы тщательно отрепетировали все вопросы и реплики, составленные из самых изысканных идиоматических выражений. А в случае, если вдруг я растеряюсь и память мне изменит, мадемуазель обещала стоять поблизости и оказать помощь.
Я писала кое-какие статьи для доктора Рудольфа Брода, для его «Обзора искусства, литературы и социального прогресса во Франции», и вдруг буквально за несколько дней узнала, что доктор Брода устраивает прием в честь «уважаемой молодой сотрудницы из Австралии» в тот же вечер, на который мадемуазель Дрейфус условилась с Бернар об интервью.
Делать было нечего, следовало сначала выполнить свой профессиональный долг, и лишь после этого я могла прийти на прием.
Однако интервью состоялось только по окончании последнего акта «Орленка», и все время спектакля, пока «божественная Сара» не провела свою знаменитую сцену на Ваграмском поле и не согласилась принять нас, я сидела как на иголках с мыслями о гостях, ожидавших меня на рю Гей-Люссак; среди них были несколько известных писателей и художников, с которыми мне хотелось познакомиться.
Театр Сары Бернар, в тот день битком набитый публикой, пришедшей посмотреть пьесу Ростана о сыне Наполеона, был похож на храм, изящный, раззолоченный храм, посвященный искусству Бернар. Стены фойе были увешаны портретами Сары почти в натуральную величину в ее наиболее прославленных ролях: Таис, самаритянки, Камиллы, Теодоры, леди Макбет, Орленка, Гамлета. Зал восторженно аплодировал в конце каждого акта. А когда занавес опустился в последний раз, все как один встали и запели Марсельезу.
Мы с мадемуазель Дрейфус ожидали Бернар в ее уборной. Она больше напоминала салон, чем уборную актрисы: длинная, роскошно обставленная комната, по креслам и диванам, словно подушки, разбросаны груды темно-фиолетовых фиалок, которые, увядая, наполняли воздух своим ароматом.
Бернар вошла, тяжело опираясь на руку старого serviteur[25], волоча по полу длинную пурпурную мантию. Мадемуазель сказала, что этот старик всегда сопровождает ее в театре; уже много лет он служит у Сары; обычно, когда после длинной сцены актриса буквально валилась с ног, он на руках относил ее в уборную.
Пока мадемуазель представляла меня и мы обе бормотали поздравления, Бернар выглядела измученной и ко всему безучастной. И только постепенно, словно выходя из транса, она осознала наше присутствие. В ее необычных зеленовато-желтых глазах под блеклым ореолом сухих волос цвета соломы мелькнул слабый интерес.
Я знала, что передо мной шестидесятилетняя женщина. Но глаза ее, даже в эту краткую минуту усталости, ее свободная поза, ее фигура в юношеском платье дышали напряженной энергией. При взгляде на нее вам никогда бы не пришла в голову мысль о старости, хотя лицо в сети тонких морщин было желтым, как старая слоновая кость; она была без грима, только контур губ обведен тускло-красной линией.
Я начала свою короткую речь.
— Австралия? — брови Бернар поднялись. — Ведь это так далеко. Море... ужасное море! Никогда мне не забыть то путешествие. И все-таки — прекрасная страна. У меня остались добрые воспоминания об Австралии.
Я не могу передать все своеобразие ее интонации, но она говорила что-то в этом роде, хотя, казалось, не была расположена к беседе.
Толпа друзей и поклонников хлынула в комнату. Вокруг нас раздавался гул приветствий. Я продолжала интервью, смущенно задавая вопросы и стараясь не путаться во временах и наклонениях.
— Какую роль мадам любит больше других?
— Каждая роль для меня любимая, пока я играю ее, — отвечала Бернар. — Я сама становлюсь на время тем, кого играю. Этим все сказано.
Мадемуазель пришла мне на выручку, и завязался непринужденный разговор о триумфах Бернар, об огромной ее работе над каждой ролью, о поисках достоверных деталей, спорах с авторами из-за толкования непонятных реплик, о пристальном внимании, которого требует от актрисы постановка пьесы на всех этапах.