Я была уже близка к истерике и совершенно отчаялась написать что-нибудь такое, что Маркези сочтет приличным и достойным опубликования. Она говорила то по-французски, то по-английски да еще с примесью итальянского, поминутно требовала, чтобы я читала вслух каждую написанную строчку, и тут же отрекалась от всех своих слов.
В то время я скорее умерла бы, чем призналась, что перед отъездом из Австралии брала уроки пения у одной из ее учениц. Мое пение всегда было не более чем обычный девичий писк; но даже обладай я голосом, которым стоило бы заниматься, я ни в коем случае не приняла бы всерьез предложение Маркези, так она меня запугала.
По возможности вежливо, но твердо я поблагодарила мадам и объяснила, что хочу стать писательницей. Но мадам уже все решила за меня.
— Вы отправитесь в Лондон, устроите там свой дела и возвратитесь ко мне немедленно.
— Но это невозможно, — отбивалась я. — У меня нет денег. Я должна зарабатывать на жизнь.
Но такие мелочи, казалось, не интересовали Маркези. Она берет меня в свою школу, и я буду учиться, заявила она. Пением я заработаю много больше, чем журналистикой.
К счастью, мой визит длился уже достаточно долго; я собрала свои листки и сказала, что должна спешить на поезд.
— Ну вот еще, — запротестовала Маркези. — Я согласилась дать интервью, и вот не успела я вымолвить слово, как вы уже убегаете.
— Мадам оказала мне необыкновенную любезность, приняв меня, — отвечала я. — Но я боюсь отнимать у вас слишком много времени.
— Сколько вам лет? — спросила мадам.
— Двадцать три.
— Mon Dieu![32] — ужаснулась она. — Я бы дала вам все тридцать три. А все эта шляпа. Безобразная шляпа! Безобразная!
Я попыталась объяснить, что мне предстоит через несколько часов пересечь Ла-Манш и я люблю быть на палубе в любую погоду. Поэтому я и надела будничный костюм и старую шляпу. А мой багаж давно был упакован и отправлен на вокзал, когда я получила приглашение мадам.
— Никогда больше не носите таких шляп, — сказала Маркези. — Никогда.
Она проводила меня до двери, потом остановилась на мгновение, и улыбка осветила ее мрачное, властное лицо. Я поняла тогда, почему большинство учениц обожали Маркези, хотя временами она могла быть невыносимо нудной. Куда девались аристократизм и деспотичность — в тот краткий миг она была само очарование; она словно понимала, как измучила меня за это утро, и теперь хотела чем-то вознаградить.
— Ну что ж, — заключила она с чувством. — Я пыталась вам помочь, потому что вы мне понравились!
Когда я вышла на улицу, моросил дождь. Я подставила лицо сырому туману; кружилась голова, было такое ощущение, точно я чудом вырвалась на волю. Я не питала иллюзий насчет своего голоса, а потому благодарила судьбу, что не соблазнилась карьерой певицы и никогда не попаду в руки мадам Маркези.
Я воображала, будто ее предложение — результат минутного порыва, которым столь подвержены люди с «артистическим темпераментом», и не пройдет и дня, как она сама забудет о нем.
Но когда я послала ей копию интервью — довольно-таки льстивую и сглаженную версию нашей беседы, — она ответила, что там нет ни слова правды. Мне следует тотчас же вернуться в Париж. Она даст мне другое интервью, и на этом с моей работой в журналистике будет покончено. Я смогу, не теряя времени, готовиться к карьере певицы. Она все устроила для моего поступления в музыкальную школу.
Я ответила, что высоко ценю честь, которую любезно оказывает мне мадам, принимая участие в моей судьбе, но не могу отказаться от избранного пути. Не будет ли мадам добра внести все необходимые, по ее мнению, поправки в интервью и вернуть его мне возможно скорее. Иначе, к глубокому сожалению, статью придется напечатать в том виде, как я ее написала.
Несколько дней спустя Маркези прислала статью без единой поправки, а при ней фотографию с автографом и письмо, где называла мое интервью «прелестным» и выражала «глубокое удовлетворение» им. И еще просила непременно навестить ее, когда в следующий раз я буду в Париже.
Я больше никогда не виделась с ней. Она умерла вскоре после этого. Интервью, написанное мной тогда, было типичным панегириком, какие часто пишут о прославленных людях. О нем я совершенно позабыла, зато сама встреча не прошла для меня бесследно; никогда после этого я не отправлялась брать интервью в старой шляпе.
24
Возвратившись в Лондон, я завершила работу над парижскими интервью. На франко-британской выставке мне тоже нечего было больше делать. Пришло время попытать счастья в английской прессе, но рукописи с удручающей неизменностью возвращались ко мне обратно.