Мария почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Мать никогда раньше не обращалась к ней по-гречески с нежностью и не называла ее agapi mou – любовь моя.
Литца подошла к граммофону и достала одну из пяти пластинок, составлявших их музыкальную библиотеку. Она положила ее на вращающийся диск проигрывателя и, крутя ручку, сказала:
– Вот что ты должна петь, Мария! Однажды ты прославишься на весь мир!
Мария услышала высокий чистый голос, отчетливый, несмотря на шумы. Она не разбирала незнакомых слов, но по музыке поняла, что речь шла о чем-то очень желанном.
Марии всегда хотелось, чтобы мать хоть иногда смотрела на нее как на Джеки – мечтательными глазами, с мягкой полуулыбкой. Она услышала ту же жажду любви в музыке и точно знала, как это спеть.
IV
Когда Мария подъехала к зданию Метрополитен-оперы, на тротуаре уже собралась толпа. Она сняла обычные очки и надела солнцезащитные, но с минусовыми линзами.
Так она могла выглядеть как примадонна, которую все ожидали увидеть, и при этом без труда найти служебный вход в театр. Удивительно, что в день репетиции здесь собралось столько людей. В Милане такого бы никогда не случилось. Интересно, сколько нетерпеливых поклонников, которых она видела в окно автомобиля, слышали ее пение? Она вспомнила, что в Америке слава не была показателем таланта.
Мария улыбалась и раздавала автографы, пробираясь к служебному входу. Пока она ждала, когда откроется дверь, бледный молодой человек протянул ей красную розу.
– Я увидел вас во плоти, мадам Каллас, и могу умереть счастливым, – проговорил он со слезами на глазах.
– Возможно, вам сначала стоит послушать, как я пою, – отрезала Мария и исчезла в театре, передав цветок Тите, который, как обычно, шел на пару шагов позади.
Мария пришла чуть раньше, как и всегда. Она знала, что именитый тенор Марио дель Монако традиционно опоздает, но ей нравилось появляться первой и уходить последней. Эта «Норма» должна была стать совершенством.
На второй день репетиций Мария сорвала второй акт с Марио, который играл ее возлюбленного Поллиона. Режиссер попросил их подойти поближе друг к другу во время исполнения дуэта, и Марио, как обычно небритый и потный, притянул ее к себе.
– Вот так? – спросил он режиссера и положил руку на правую грудь Марии.
Она отпрыгнула, будто ее ужалили, и ударила партнера по лицу.
– Нет, не так, testa di cazzo[4]! – гневно ответила Мария.
Марио отступил, потирая щеку.
– Расслабься, и сможешь попасть в верхнюю до, вместо того чтобы скулить, как умирающая кошка.
Мария занесла руку для еще одной пощечины, но, заметив ДеДжерасимо в углу репетиционного зала, передумала. Она хотела все сделать идеально, а ссора с Марио в этом не помогла бы. Все теноры, с которыми ей доводилось петь, считали, что она находит их неотразимыми. Как они не понимали, что чувства, которые она играла на сцене, не переносились в реальную жизнь? Режиссер примирительно поднял руки вверх.
– Ладно, ребята, остыньте! Объявляю десятиминутный перерыв.
По пути в гримерную Марию догнала Мими, юная меццо-сопрано, исполнявшая партию Адальгизы – соперницы Нормы за сердце Поллиона.
– Марио – просто свинья. Он всегда лапает меня во время дуэта. Спасибо за то, что поставили его на место.
Мария улыбнулась и положила руку на плечо девушки.
– Не потакай ему, Мими. Это все клоунада. Однажды он проделал то же самое на сцене, чтобы позлить меня, потому что завидовал, что меня чаще вызывают на поклоны.
Мими посмотрела на нее с восхищением.
– Он должен быть благодарен за то, что ему посчастливилось петь с вами. Рядом с вами все звучат лучше. Каждый раз, слушая вас, я узнаю что-то новое.
Мария кивнула:
– Это потому, что ты – настоящая артистка. Такие, как мы, учатся друг у друга. А Марио всего лишь исполнитель. Он думает, что управляет музыкой; но мы-то знаем, что служим своим голосам, а не наоборот.
Наклонившись, она обняла Мими, а та сказала:
– Вы совсем не такая, какой я вас себе представляла. Все говорили, что вы просто ужасны.
Мария рассмеялась:
– О, я могу быть и такой, Мими.
Вернувшись в гримерную, Мария услышала стук в дверь. Вошел Бинг, он был хмур и бледен.
– Я слышал о том, что произошло на репетиции. Такому поведению могут потворствовать в Ла Скала, но не здесь.
Он осуждающе посмотрел на Марию. Поняв, что он имеет в виду, она ахнула от негодования: