Послы откланялись.
Движением руки он остановил уходящих послов и жёстко сказал:
— И пусть помыслят князья с царём вашим старым: у Москвы ныне достанет силушки на всех вас! — и уже тихо дополнил: — Токмо достанет ей, видит бог, и кровушки пролитой да неотмоленной...
После слов этих, последних, он резко кивнул головой на выход послам, так что дёрнулась тёмная скобка волос на лбу, и отвернулся. Он будто корил себя, что проговорил эти сокровенные слова перед чужими людьми, да ещё врагами.
Своих тоже он выпроводил молча, движеньем руки. На лице великого князя не было ни скорби, ни сожаления, а воеводы и бояре — те и вовсе только вывалились из шатра, сразу загалдели, загорланили, славя князя, надсмехаясь над послами.
— Митька! — послышалось от шатра. Бренок махнул рукой: — Князь велит рубить засеки!
Митька кивнул, да и всем стало понятно: нельзя выпускать ворога из рук.
Ожидание продолжалось ещё два дня. Москва обложила полки Ольгерда с трёх сторон, оставив четвёртую, смертную, для отступления. Ольгерд ещё раз прислал тех же тысячников, а ещё через день Дмитрий заключил перемирие, но не мир, в который никто пока всё равно не поверил бы. Перемирие было заключено на тех самых условиях, на которых в тот первый день настаивал Дмитрий, заключено ненадолго, чтобы не обманываться понапрасну, — от Госпожина заговенья до Дмитриева дня[63]. При этом Ольгерд поручился, что Михаил Тверской возвратит всё, что награбил в московских волостях, выведет оттуда своих наместников добром. Было оговорено также ещё одно: если Михаил Тверской посмеет напасть на московскую землю — быть ему биту от Дмитрия, и Ольгерд не должен вмешиваться.
Враги ушли, оставив поле несостоявшегося сражения. Дмитрий отходил последним, отягчённый думами о Рязани и главной заботой — об Орде. А Рязань... Никак не мог он понять князя Олега: живёт под боком у Орды, всех предков его Батый вырезал звероподобно и землю пустошил многократно сам и его потомки, благо лежит она под боком у всех разгульных орд, а он, Олег, не может переломить себя — не может приложиться к Москве, дабы стоять во веки веков заедино. Знать, кровь подданных своих, муки людские ставит ниже власти и гордыни своей. За что же чтит его смерд земли рязанской? Где же бог? Что внушает Олегу всевышний?
У безымянной речушки великий князь пожелал отслужить панихиду по найденному в кустарнике молодому вою — пятьдесят седьмому, павшему в сражении со сторожевым полком Ольгерда. Отец Митяй со всей страстью отслужил панихиду, ещё раз показав своё уменье и порадовав князя. Дмитрий чувствовал какое-то неудобство перед всей Москвой за то, что малоизвестного священника приблизил ко двору своему да ещё сделал печатником княжества, и потому всякое богослужение Митяя становилось как бы платой людской молве.
После панихиды впервые за весь поход Дмитрий повелел открыть во всех полках бочки с бражным мёдом, взятые с собою для особого случая, и этот случай, мнилось ему, наступил: Ольгерд, Михаил и мелкие князья временно повержены. Полку Пронского пить не дали, он был направлен в сторожу: Дмитрий не доверял даже перемирию, а напиться смогут и на другой день.
От речушки отъехали за полдень. Далеко впереди, позади и по крыльям шли на рысях сотни сторожевого, а за спиной великого князя, за горластой стаей бояр, полк Монастырёва то причитал в отдельные голоса, поминая павших сотоварищей, то вдруг запевал вразнобой что-нибудь раздольное.
Бояре постарше гудели за спинами князя и Бренка:
— Петух старой, а ещё на нас кинулся! — кричал Шуба про Ольгерда.
— Подёргать бы перья-та — ведал бы нас! — горячился воевода Свиблов.
— А и то подёргали!
— Истинно! Митька Монастырёв пораскрошил целый полк!
— Нас не было, а то бы не так ишшо! — хорохорился Шуба.
— Обозы побрати надобно, а уж потом отпуска-тк! — хитро прокаркал Кочевин-Олешинский.
Они кричали, а Дмитрию всё виделся плащ-мятель, на котором несли к могиле молодого воя. "Как на плащанице..." — греховно подумалось Дмитрию, но он не вздрогнул, не убоялся кощунственной мысли, бывшей в сравнении том.