— Рано, великий хан...
— Тебе рано? — ощерился Мамай.
— Человек Ивана Вельяминова ушёл на Русь.
— Дмитрий умён. Люди вокруг него, окольничие бояре, не допустят того человека и близко. Сговори сего молодого жеребчика, князь его обидел, разожги злобу, денег дай — много дай! — и вели ему исполнить задуманное. А на Русь он должен пойти чист и с покаянием, князья московские любят покаяния...
— Тому бог русичей учит — нам помогает.
Мамай сверкнул узкими лезвиями глаз, дёрнул косой бровью:
— Ты — глупец! Религия русов — сила! Чингиз был велик! Батый был велик! Так?
— Так, великий хан...
Мамай не называл себя ханом, но любил, когда его так называли.
— Нет, не так! Они были глупцы!
Кожа на бритой головёнке Халим-бега дёрнулась, будто он прижал уши от страха.
— Они оставили Руси их бога — вот несчастье Орды! И мы, потомки великих моголов, расплачиваемся за это. Вера — надёжнее арабского скакуна, быстрее стрелы, острее сабли, крепче щита, а Орда оставила Руси церкви, их богов и больше ста лет благоволила попам, думая найти в них своих союзников. Они пользуются свободой, не платят Орде дани, но одною рукою берут подаяния, а другой крестят единоверцев, крепя их единство. Я свершу новое, невиданное завоевание этой проклятой земли, я разрушу все церкви до единой!
— В граде Коломне — донесли мне, великий хан, — Дмитрий-князь церковь каменную заложил. Если так станут русичи утверждать веру свою, то каменные храмы возникнут на берегах Волги и по всей их земле. Церкви их толсты стенами и высоки, они — настоящие крепости, они вместилище защитников, богомольцев, хранилище церковной и людской утвари, вместилище княжего серебра и злата...
— Они, те церкви, — вместилище их духа! — Мамай заскрежетал зубами, и толстые пальцы его вцепились в рукоять сабли. — Я буду рубить каждого, кто станет креститься, от лба до пояса и от плеча до плеча — рубить крестом!
Мамай пошёл по залам дворца, успокаиваясь. Халим-бег неслышно следовал за ним: хан ещё не отпускал.
— Великие темники Чжебе и Субэдэ принесли Батыю славу, они положили перед ним весь Дешт-и-Кыпчак[75] и всю Русь, и иные земли, но завоевать — малая часть дела, брать дань — просто приятное дело, но утвердить силу можно только лишив врага его силы. Я на охоте привязываю соколу голову к груди, дабы птица не видела неба...
— Пресветлы мысли твои, о великий хан!
Мамай приостановился, повернул к управителю двора и тайной службы широкое жёлтое лицо. Губы его под змейкой бритых усов растянулись в бескровной улыбке, на подбородке, снизу, шевельнулось тёмное пятно бороды ласточкино гнездо, и это означало улыбку.
— Бегич не покорит Руси, он лишь сожжёт Москву, потому велю тебе, Халим-бег, хорошо объезди сына тысяцкого...
Халим-бег снова поклонился и тут же с облегчением заметил жест хановой руки: можно уходить.
Темир-мурза принёс бывшего повелителя Нижнего Поволжья Хасан-бега, как связанного ягнёнка, — на плече и швырнул его к ногам Мамая. Курултай и кашики, стоявшие за кустами и деревьями сада на расстоянии броска камня от высокого собрания, гаркнули в восторге. Мамай щурился от удовольствия. Противник лежал у его ног, и в раскинутых полах грязного халата виднелось его исхудавшее тело, в синяках и глине, в которой он измазался, сидя в глубокой яме.
— Клянусь небом, огнём и водой — этот камень не мог упасть сверху! Грязный камень не отрывается от земли! — воскликнул Мамай.
— Эзен! Это не камень, это — Хасан-бег! — ляпнул Темир-мурза, сбивая повелителя с какой-то коварной шутки, но хан не обиделся на глупого телохранителя.
— Это не тот ли пёс, что сидел в Сарае Бату и лаял на Сарай Берке, величаясь великим эмиром и возвеличиваясь над всеми арабской грамотою?
— Это он, Эзен! — оскалился телохранитель.
— Ты, пёс Хасан, не понимаешь, что небо ниспослало волю великому хану, а он — всей Орде! Может быть, ты вспомнишь, Чингиз завещал нам коня и стрелу от рождения до смерти! Ты, пёс, нарушил единство Орды — волю неба!
Хасан-бег затравленно смотрел на Мамая. Он знал, что от этого человека ждать ему хорошего не приходится, но лучше бы он не говорил этих слов о единстве, — он, убийца Мамай, пятнадцать лет мутивший воду в Орде, пока не выловил всю крупную рыбу, говорит на курултае такие слова! А курултай — кто на нём сидит? Все его люди — банда убийц и заговорщиков.
— Ты слышишь меня, Хасан-бег? — спросил Мамай.
Он сидел, развалясь на красных подушках, ярко светившихся в траве. На таких же подушках сидели правители Орды. Хасан-бег знал, что он никогда не будет среди них.