От ручья пахло дымом костра. Бренок сам выдавал кашевару сарацинское пшено[80], сам проверил молоко, что пасынки привезли из деревни Куницыно — деревянную кадь на три ведра, а до этого отправил два десятка ставить петли на глухарей и тетеревов да десяток доброхотов отпустил к реке Рузе, дабы половчей перегородили реку сетью... А от ручья треск сучьев, сдержанный и радостный говор пасынков (шутка ли: сам великий князь на ловы взял!), ржанье стреноженных, отогнанных на отаву коней, и особенно этот запах дыма — сладковатый запах берёзового корья, памятный с давних, отроческих лет, когда дядьки-бояре старались попроворней взгнести огонь для отца...
В шатёр заглянул Бренок и радостно сообщил:
— Ведут от лесу!
Издали послышался вой детишек и два бабьих при-голоска. Вскоре у шатра стоял на коленях и сам Олферий Древолазец.
— Почто бежали? — спросил Дмитрий, не выходя из шатра, лишь откинув полог. Был он в шитой голубым шёлком простой рубахе до колен под голубой же кушак кручёного шёлка.
— Помилуй нас, княже! Сдуру бежали: нонема непокойно по лесам, а тут как узрели конных — ума решились... Прости! Да не велишь ли мёду достать?
Олферий оказался не из робких, в лес он подался с семейством не от обложного страху, а из осторожности и с толком: когда подошли к его избе, она была пуста. Пусты были хлев, конюшня и даже избёнка-медовуша. Напрасно пасынки заглядывали в бочки, кади, корчаги, в кринки, ладки и горшки — дух медовый слюну гонит, а мёду нет!
— Мёду? Велю!
Молодым конём вскинулся Олферий. Разметал ворох соломы, откинул жерди и достал из ямы ушатец мёду. Бортник принёс и поставил тяжёлую ношу к ногам великого князя, и, когда ставил, наклонясь, обнажились на обеих руках недавние, сизые шрамы — от кистей до локтей и уходили выше.
— Медведь? — догадался Дмитрий.
— Он, княже. — Олферий стоял на одном колене и смотрел снизу, как матово посвечивает гривна на шее пресветлого князя. — Медведи злейшие супостаты мои, кабы не зубы медвежьи, превелико мёду наломал бы ныне в дуплах.
— Много ли воеводе отправлено?
— По старине: два берковца да опричь того... Боярин у меня полуберковца выкорил себе.
"Добре живётся воеводе, коль с каждого бортника по пяти пудов мёду..." — подумалось Дмитрию.
— Сколько душ под крышею?
— Девять чад бог послал, княже, да баба, да я, да племянницу приютил, братову дщерь. Порублен Михайло Рязанью в досюлыны годы... Слава богу и тебе, великой княже, живём покуда...
Бортник поклонился Дмитрию головой до земли.
— И присевок держишь? — кивнул Дмитрий на поле, что светилось стерней во всю свою половину, вторая сочно зеленела всходами озимой ржи.
Бортник осторожно оглянулся на поле, на избу с хлевом, на конюшню и кивнул, договорив ответ:
— Ржица уродит — на овёс меняю коньку, понеже свой овёс медведи травят, окаянные. Не уродит — пушной хлеб зобаем.
— Птицу берёшь?
— Беру, княже. На рождество богородицы воевода повелел воз глухарей да воз куропаток белых прислать. Вот перевесья[81] поставлю ещё...
Бортник не договорил, Дмитрий кликнул Бренка и на просеках и полянах велел калить чашу мёду бражного Олферию. Мужик, всё так же стоя на коленях, выпил большую деревянную чашу и крякнул.
— Что сладко кряхтишь? — спросил Бренок.
— Всяк выпьет, да не всяк крякнет, боярин.
— Ещё? — спросил Дмитрий, чуть сощурясь и остро вглядываясь в лицо бортника, на котором от улыбки вдруг вылучились повсюду — на лбу, у глаз и на переносице — тонкие брызги морщин.
— Спаси тя бог, великой княже! Отменен мёд бражной, и тороват боярин, слуга твой: этака чаша едина за семь идёт.
— Испей восьмую, — чуть улыбнулся Дмитрий, всё больше отходя душой.
— Испил бы, да грех поблизку: понеже за седьмой чашей дьявол идёт и с восьмою грехи несёт — нелюбье, брань, побои да лихоимство, да... всяко... прелюбодейство.
Дмитрию понравился ответ, но Бренок встрял:
— Прелюбодейство! Небось племянницу-то эвона какую пригрел! А племянников разве не было?
"Уж и высмотрел!" — покосился на мечника Дмитрий.
— Племянника тоже поял бы под крышу, да не ровен счёт ложился: тринадцатым племянник шёл за столом, а того не повелось под иконою! Так-то, боярин...
Ответ был дерзок, и, не будь тут великого князя, Бренок не простил бы. Дмитрий тоже принахмурился:
— А вели-ко жене со племянницею рыбы добыть скоро!
Снова вскинулся Олферий с земли — только лапоть скрипнул, и вскоре из избы вышли две женщины, поклонились Дмитрию и Бренку, Старшая взяла деревянное ведёрко, подала молодой, робко остановившейся под взглядами великого князя я его слуги, а сама взяла от пристенка грабли, и обе направились вверх по ручью.