К концу зимы Марии Александровне стало хуже. 17 февраля 1916 года она призналась сыну, что пролежала долго и «немало лекарств проглотила». В письме мать просила: «Как счастлива была бы я, если бы могла обратиться к твоей помощи…»
У Марии Александровны появились частые приступы одышки. Это было следствием бронхита и воспаления легких. Она почувствовала, что жить ей осталось недолго. Ее не покидала надежда, что еще раз увидит младшего сына. Даже в последние часы своей жизни справлялась о нем.
«…Была я безотлучно при маме во время ее болезни, да и весь последний год почти не отходила от нее… — писала Анна Ильинична младшему брату. — Заболела мама с 24-го июня… Она была все время очень кротка и благодарила за всякую мелочь. В начале болезни она сказала: «Дай мне что-нибудь, ну, облатку, — ты же знаешь что, — я хочу пожить еще с вами!» А потом повторила несколько раз: «Что уж бог даст!» Дня за два до смерти она сказала: «Куда же папа наш ушел?!», а в день смерти: «Где же наш Митек?» В день смерти я принесла ей цветок из сада, и она улыбнулась так оживленно, сказала по-французски: «Как это красиво! Какой хорошенький цветок». И глаза ее заблестели. Она говорила ласково со мной и Маней. Но пульс у нее стал слабый и неровный. В 2 ч. она заснула спокойно, потом вдруг как-то глубоко вздохнула раз, другой и посинела. Впрыснули камфору, но было уже поздно… Мне не тяжело, а приятно писать и слышать о ней… Обнимаю тебя горячо… Ты так походишь на нее! Будь здоров, хороший мой!
Твоя А. Елизарова.
…Будь покоен за меня… Пиши на адрес Марка».
В этом же письме сестра сообщала, что ее посадили в тюрьму, но она надеется, что ненадолго, ибо не представляет себе, в чем ее могут обвинить.
В офицерской столовой госпиталя, где питались врачи, Дмитрию Ильичу удалось перекинуться несколькими фразами со Шведовым. Сергей Федорович посоветовал дать Марку Тимофеевичу телеграмму, что можно предпринять для освобождения Анюты, со своей стороны, Дмитрий Ильич готов сделать все возможное. Это подбодрит сестру.
Ждать пришлось долго. Марк Тимофеевич ответил после письма из Цюриха. В том письме Владимир Ильич писал:
«Дорогой М. Т.! Пожалуйста, покажите эту открытку Маняше или перешлите ей. Я получил вчера ее письмо (открытку) от 8.VIII, а также книги, за которые очень благодарю. Весть о том, что Анюта в больнице, меня очень обеспокоила. В чем дело? Не та ли эта болезнь ее, из-за которой ей пришлось уже, как она писала, побывать в больнице и оперироваться? Надеюсь, что, во всяком случае, она и Вы обратитесь только к самым лучшим хирургам, ибо с посредственными докторами в таких случаях иметь дело никогда не следует. Буду с нетерпением ждать вестей почаще, хотя бы кратких…
Ваш В. Ульянов»[38].
1916 год в жизни Дмитрия Ильича был отмечен еще одним печальным событием. Антонина Ивановна Нещеретова, проживавшая в Феодосии, сообщила Дмитрию Ильичу, что их отношения стали формальными, поэтому нет смысла считать себя мужем и женой. Дмитрий Ильич с ней согласился. И они оформили развод.
В 1914 году, когда Дмитрий Ильич был призван в армию в связи с началом империалистической войны, он познакомился с Александрой Федоровной Карповой. Она была коренной жительницей Севастополя. Здесь родилась и выросла. Она любила город и его историю, хорошо знала его людей. В конце 1916 года они поженились.
Однако большинство дней супружеской жизни они провели врозь. Напряженная партийная и врачебная работа заставляла Дмитрия Ильича постоянно находиться в гуще масс. О семейном уюте он только мечтал. Тяжелые годы гражданской войны разлучили их надолго, и только после освобождения Крыма Красной Армией Дмитрию Ильичу удалось отыскать ее.
ВЕТЕР ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
1917 год начался в севастопольском крепостном госпитале необычно. В одной из палат раненые устроили митинг. Несмотря на угрозы начальника госпиталя, митинг прошел под лозунгом: «Долой войну! Не будем возвращаться в окопы!»
Оказавшись невольным участником митинга, Дмитрий Ильич узнал, что «бунтуют» солдаты не только в госпиталях. По распоряжению коменданта крепости, казарма артиллерийского дивизиона оцеплена войсками. Идут переговоры командования с артиллеристами о выдаче зачинщиков митинга, заявивших: «Долой царя!» Командование флотом и гарнизоном торопилось локализовать очаги выступлений революционно настроенных солдат и матросов, опасаясь, что пламя восстания перекинется на весь город, а затем и на боевые корабли Черноморской эскадры. Тогда уж революцию не остановить никакими, даже самыми репрессивными мерами. Третий год полыхала война, и гнев трудящихся достиг предела.