22_____
Зашел к Леману, киснет дома; посидев, пошли вместе в типографию; страшная жара, предчувствуется гроза. На Знаменской встретили Потемкина и Броцкого в сопровождении 3-х татар, которым последний продавал мундир. Зашли к Потемкину; торг происходил не у него в комнате, где сломана печь, а у хозяйки. Татары торговались, уходили, возвращались, Потемкин истерически веселился, Броцкий фатоватил. П<етр> П<етрович> чуть не сел на ребенка 2-х недель под подушками на диване, хозяйка все просила большую цену, т. к. это, мол, «мужские вещи». Пошли в «Café Central», где ели мороженое, оттуда Леман поехал домой, а мы в типографию. Там был Вяч<еслав> Ив<анович>. «Эме Лебеф» вышел очень изысканно. Назад поехал с Ивановым, он просил «Алексея» для след<ующего> «Цветника Ор» и не помещ<ать> раньше мистерий где-нибудь. Спрашивал, с кем я целовался в последний раз. «С Вами, в типографии». Думает, связь между мною и Наумовым. Из «Весов» обиженное письмо: где же «Эме», «Цветник» и т. д., неужели я забываю московских друзей. После обеда пошли к Ремизовым, которых не было дома. Посидели, подождали, но, не дождавшись, отправились к Ивановым. Мило беседовали, я играл серенаду, Сережа читал «Севеража»{746}, пришел Сомов с отличной обложкой для «Corardens» и Чулков. Чулков хотел бродить, хотели проехаться выпить вина, но т. к. Сережа был в блузе, то решили ехать в сад; сначала было выбрали «Аквариум», но проехали в «Славянку», идиллическую и милую. Было очень приятно, купили по розе. Сережа был очень доволен, кажется. Была хорошая белая ночь, так все необычайно четко, близко и странно. Взошло солнце. Без меня телефонировала Корвовская. Сережа все убеждал Чулкова, что я аристократ захудалый, и бессознательно, смутно стремлюсь к таковым.
23_____
Встал не поздно; много нужно сделать сегодня, и столько придут людей, приятных сердцу. Ездил в типографию и к des Gourmet<s>{747}. Приехал Сомов и потом Нувель из Парижа, бодрый и оживленный. В «Figaro» и «Correspondent» упомянуто обо мне как о музыканте нов<ой> фракции, за что «Новое время» собир<ается> ругаться, вероятно, думая, что Дягилев подкупил газеты (ему-то что?); расспрашивал о Наумове, был, кажется, не очень доволен. Потом читали «Мелкого беса», пришел Потемкин и поздно Леман. С Галерной отчаянные телефоны, но я все-таки поехал к Нувелю. Были в «Вене», где он рассказывал о Париже.
24—[25]_____
Страшный хаос и грязь, не знаю, куда поставлю вещи. Был Леман, приехал Нувель, зовя меня к Каратыгину, но не поехали, а пошли вчетвером в Тавриду; там мне очень понравился один высокий мореходец, и, будь деньги, я бы пошел с ним. Долго еще укладывался.
25_____
Встал рано, целый день ездил к Чичер<иным>, в типографию, обедал у Ивановых, у Званцевой, дома был Потемкин. Вечером был у Ремизовых, надававших нам всяких подарков. Я был не скучен. Сережа еще остается; я еду завтра[259].
26_____
Утром отправлял бандероли{748}, письмо Наумову, заезжал к Маковскому и Трубникову; квартирный и перевозочный вопросы уладились через Антона. Провожать пришли Анна Ник<олаевна>, Мих<аил> Яковл<евич> Томилин и Потемкин. Ехать было просторно, почти весело, все время почти пили чай; молодая зелень, цветущая черемуха, яблоки настраивали идиллически и любовно, хотелось на траве любить кого-нибудь простого: пастуха, семинариста, телеграфиста. Приятность ехать в 3-х экипажах на своих, огромный дом, свое молоко, расторопная Вера, большой сад, — все было очень приятно и почти заставляло забывать фабрику{749} и пр<очие> невзгоды.
27_____
Постоянный шум фабрики, напоминая пароход, привел мне на память Волгу: лето проводили у сестры; большой же дом, свои лошади, обилие молока, вид обильной жизни — привели на память семьи вроде Бехли. И весь день я колебался памятью между Щелкановым и Алешею Бехли, несчастные и скудные подробности короткого романа с которым мне казались особенно милыми и свежими. Эти воспоминания преследовали меня и за едой, и за игрой в крокет, и за прогулкой в лесничество; окрестности не очень хороши, кажется все далеко, близко все грязно, рабочие, служащие — все это не из приятного.
28_____
Воспоминания о Бехли продолжают меня преследовать; я очень мирно, несколько кисловато настроен. Идущее лето мне представляется 3-мя веками, несколькими эпохами, разделяющими 2 сезона; как в городе казалось все скорым и быстрым, так здесь наоборот. Сестра с зятем уезжали, я гулял с детьми и бонной, искал выхода в лес, но, перелезши через 3 забора, все равно очутились в загородке, все время жилье и фабричные. После крокета пошли в другую сторону на гористое и лесное место; фабрика гипнотизирует. Но сколько времени, буду читать много. Все думаю о Бехли. Зять нервничает. Держусь, будто мое дело — сторона; заводские интриги, сплетни, тишина.