23_____
Поехали; фрейлен плакала, банки с вареньем разбились, было очень жарко и много багажу. Вот проехали мост, где мы гуляли, вот мост, где мы катались, вот озеро — все промчалось. Пьяные мужики, дети, кого-то высаживали. Я стоял все почти время в проходе с воспитанником ж<елезно>д<орожного> училища, похожим и на Бехли, и на Гришу Муравьева. Убежден, что грамотный и, будь посмелее и остановки менее часты, пригласил бы меня в уборную, на которую многозначительно и жадно смотрел. В городе все разъехались в разные стороны. Ни Званцевой, ни Кармин нет, я так был аффрапирован этим, что, не подымаясь, не решив, где ночевать, отправился в парикмахерскую и к Нувелю, которого не было дома и который в записке просит зайти к Сомову. Тот только вчера приехал, слегка надутый, кажется, полный Бенуа, ворчит и ругается. От него я отправился в pays chauds к Степану и после nos ébats[274] закусить в «Вену», где сразу попал в объятия Пильского, Каменского, Маныча и какого-то армянина, за другим столом были Лазаревский и Муйжель; литература без конца. Оказывается, и в «Но-в<ом> врем<ени>» был ряд статей против меня и Пильского{851}. Пильский потащил в шахматный клуб, пригласив к себе ночевать: он, я, Каменский, Маныч и армянин. Расплатились, представились, пили кофе с коньяком. Маныч рассказы<вал>, будто, начитавшись меня, он и худ<ожник> Трояновский захотели попробовать; покуда обнимались и т. д., все было ничего, но как стали вставлять и двигать, все опадало и ничего не выходило. Его наивность меня почти пленила. Каменский очень ласков. Вдруг князь (старшина) Выдбольский, Николадзе, Блюменталь-Тамарин, какие-то армяне затеяли литерат<урный> вечер. Потащили вниз, угощали фруктами, Тамарин пел и орал, я бренчал из «Балаганчика» и декламировал, Пильский ругался и топал ногами. У меня очень болела голова. Посылали за пирамидоном, не помогшим. Пильский так обращался со мною, будто я его petite maîtresse[275]. Что подумала публика, я не знаю. Поехали на вокзал пить кофе, я, Пильский, Маныч и князь. Солнце было уже высоко. Толковали о литер<атурном> клубе с картами, как в Москве{852}, что-то наладится. Рядом сидели две еврейки, пили чай, вертелись и писали будто предсмертные письма. Пришла к Пильскому маленькая, взволнованная и строгая барышня, м<ожет> б<ыть>, его невеста. Я ушел до них, часов в 10, поспав дома, заходил к Леману, не застал, не нашел «Шиповника»; Наталья Дмитриевна зовет сегодня после пяти. Долго ждали Ник<олая> Вас<ильевича>, мирно беседуя за чаем. Наконец он пришел, я же поехал в Удельную. У бабушки наши, Балуевы, ждут Толю, я, Сережа; она всех размещала, бодра; ходили по темной улице, будто летом, и рано легли спать. Сережу отыскал Чулков, и театр, и всё. Устроился.
25_____
Утром приехал Толя с барышней. Вместе поехали в город, причем он был мрачен и ворчлив. Видел Потемкина, приехал Модест, Городецкого арестовали{853}. От Чулкова, сидевшего без денег, отправились в «Шиповник», где видел Сологуба, Гржебина и Волынского. Зашел в Café Central, причем обнаружил, что забыл в Удельном кошелек. Я провел неприятные секунды, пока не нашел серебра прямо в кармане. Придется ехать в Удельную. «В мире искусства» прислано с моими стихами, мною в числе сотрудников{854}. Занял у швейцара 60 коп., покатил к тете. Варя и Марья Ник<олаевна> сидели на балконе и печально беседовали; приплелся Толя, недовольный Петербургом, делами; я сидел очень недолго и, не обедая, поехал в театр. Всех почти видел; репетировали «Беатрису» без костюмов, и были смешны эти люди в пиджаках, говорящие трогательные вещи. Мейерхольд не мог со мной ехать, условились на завтра и с Сережей пошли в «Вену», куда хотя и пришли рано, но досидели до публики. С нами был Лазаревский. Ночевал.
26_____
Утром приехали Званцевы, прислали мне кофею, было солнце, звонили колокола, из церквей шел народ. Сережа пришел очень поздно, т<ак> что к Модесту не поехали и отправились прямо к тете. Фабрика вчера вся сгорела. Приехала Ольга Петр<овна> с мальчиками, ходили смотреть футболистов на лужку, есть красивые 3, 4 фигуры, лица, — прочие затрапезки, но все-таки приятно. После игры они пили воду из перкали, брызжась, смеясь, догоняя друг друга, думая себя интересными для публики и милыми{855}. Проехал в театр. Шло «Пробуждение весны»{856}. Было скучно. С Мейерхольдом вышли в «Вену», хотя он и боялся газетчиков. Нашли на нас Лазаревский, Абрамович и Каменский, потом пришел Потемкин. Вс<еволод> Эм<ильевич> был в отчаяньи. «Евдокию» Коммиссаржевская не очень-то хочет, вероятно, имея что-нибудь против меня, выражаясь о ней как о «изящной безделушке», в которую Мейерхольд хочет вложить содержание{857}. Дома письмо от Юши{858}, посылка из театра. Денег очень мало. Печально. Приготовлен умывальник, вода, постель, горшок. Это приятно. Ничего не надо думать. Я ни о ком, ни о чем не мечтаю, вот что плохо.