9_____
Какая-то тяжесть и осадок горечи меня преследуют сегодня: от безденежья, от простуды, от холодности Наумова? Отчего? Было бы много денег, я бы не горевал, сшил бы платья, пошел бы в балет, в театр, в «Вену», что я знаю? Взял бы тапетку, поехал бы кататься. Или лучше опять засесть за греков, никуда не ходить, писать, сидеть дома — и все приложится. Ах, если бы Наумов был другой! я погибаю без романа. Утром опять проник Маслов. Поехал к Сомову, туда приехал Renouveau, оживленный, идущий в ложу Бенуа, полный более вероятных планов на Vittorio. Я был грустен чуть не до слез. Поехали в Café, не севши отправились к Сергею Павлов<ичу>, которого не было дома. Читали «Перевал»: мои стихи, А. Белый о «Эме», о «Бел<ых> ночах»{874}; пришедший Маврин сказал, что Дягилев приедет поздно. Пошел домой; Чулков, не заставший меня, сидел наверху, спустил<ся>, пил чай; пришел Сережа от Тамамшевых, у меня чуть не делалось обморока от тоски, чисто физической. Ушли рано, Елиз<авета> Ник<олаевна> больна, барышни скучают, голова кружится, хоть с Татьяной беседуй. Пошел наверх, проговорил с Мар<ьей> Мих<айловной> до 11½ и пошел спать, прямо будто умираю. Это не от одних денег. Придет ли Наумов в воскресенье?
10_____
Сидел дома. Елиз<авета> Ник<олаевна> издали кашляет и делается как-то близка. Лежал на диване, увлекшись очаровательной «La double inconstance» Мариво{875}. Пил крепкий чай, разбил сахарницу. Написал Наумову. Когда же он придет, и действительно ли я о нем думаю? Мне он кажется очень недоступным, хотя друзья и утверждают противное. Ах, друзья, я все-таки intrus[279] меж них, ну что ж, тем лучше! Обедал с девами, Елиз<авета> Никол<аевна> просила говорить громче, чтобы слышать из соседней комнаты, просила поиграть; пел «Il Barbiere». Пошел к тете, думая попросить денег, — в Удельной. Были гости; посидевши, отправился к Тамамшевым. Была тетушка и женщины; несколько подкисли, но милы. Где взять денег до понедельника? Где милые, любимые, позволяющие любить? Как мне жить, как мне писать без этого? Лил дождик, но было тепло. Нужно определенно, carrement объясниться с Виктором, это мое глубокое убеждение. Что-то будет? И как хочется писать, у меня зудят руки на все. «Перевала» не прислали, хорошо, что марки и все прочее есть. До Званцевых в этих комнатах жили какие-то «озорники», провертевшие дыры в соседнюю спальню; надеюсь, что их дух более, чем дух Волошиных, почиет над моим жильем.
11_____
Как я соскучился о милом Renouveau; вчера, чуть не плача с тоски, утешился, переписывая «Ракеты», посвященные Наумову, для Нувеля. Павлик не явился, очевидно найдя место. Написал стихотв<орение>, посвящ<енное> Венецианову{876}. Письмо от Рябушинского с жалобой на «Весы»; будет 11-го или 12-го. После обеда поплелся к Сереже, которого не застал дома; к Сомову пришел рано, мирно беседовали; пришел оживленнейший Валечка, все танцовавший; потом Бенуа с Аргутинским, пели «Предосторожность», читали «Ракеты»; Бенуа меня стесняет, Сомову «Ракеты» не нравятся: противный брюзга. Неужели с Мейерхольдом не приедет Сапунов? В<альтер> Ф<едорович> сообщил, что Дягилев очень жалел, что не видел меня в балете, и просил прислать «Эме Лебеф», это меня подбодрило. Пели «Barbier», и «Figaro», и другое. Дома милое письмо от Наумова: придет 13<-го> вечером или 14<-го> днем, сам собирался, хочет без гостей, что-то в письме, что меня обрадовало: общий тон. Завтра же пошлю Сергею Павловичу; придет Нувель. Послезавтра милый Наумов и т. д. Любит ли он меня, полюбит ли? Что он таит, чего боится?
12_____