И надо же! Этот уклончивый ответ удовлетворил его.
– В каком смысле я был хорошим?
– В таком же, в каком и сейчас. Добрым, великодушным, храбрым, умным и… ну, ты был просто очень, очень славным.
Его лицо просияло, и Джейни почувствовала, как ее опасения начинают рассеиваться.
– Ты родился где-то около тысяча триста двадцать пятого года в Испании, – продолжала она, – в маленьком городке под названием Сервера. Тебя звали Алехандро Санчес.
– Алехандро Санчес, – благоговейно прошептал он. – Поэтому меня назвали Алексом?
– Твоего отца звали Авраам. Мать… Не знаю, – призналась Джейни. – Ты никогда… В смысле, в том, что я читала, о ней не было ни слова.
Алекс открыл рот, как бы собираясь с ходу задать следующий вопрос, но внезапно запнулся.
– Где ты обо мне читала?
Джейни понимала: полностью правдиво она ответить не может; он сам захочет прочесть дневник. А между тем он был еще слишком мал, чтобы узнать о своей прошлой жизни в деталях – о своих невзгодах и потерях, о долгих разлуках с любимыми, об ужасных преступлениях, которые совершил, защищая себя и тех, кого любил. Поэтому она просто сказала:
– В одной старой книге. Думаю, ты был замечательным человеком. Женщине, которую я знала прежде, попали в руки несколько твоих волосков и кусочков кожи. Она отдала их мне, а я использовала их для получения материала, требующегося для ядерного перемещения.
Его лицо просияло.
– Что я делал, когда вырос?
– Ты был доктором.
Он захлопал в ладоши.
– Надо же! И снова хочу стать им.
– Да. – Его бурная реакция обрадовала ее. – Однако медицина тогда была совсем не такая, как сейчас. Ты окончил медицинский университет во Франции, в городе под названием Монпелье. У тебя было немало известных учителей, одного из них звали Ги де Шальяк. Он служил доктором у двух пап и жил в Авиньоне, как и ты какое-то время. В конце концов он стал твоим лучшим другом… вот как сейчас Сара.
«Жил». Это слово ударило Джейни – но не Алекса; он, без всяких сомнений, воспринимал свое существование как непрерывное.
– Я тоже был знаком с этими папами?
– По-моему, нет.
Она чуть было не сказала: «Ты ничего не писал о том, что лично встречался с ними», но удержалась.
Алекс соскочил с ее колен и ринулся к компьютеру, вызвал на экран карту мира и, более укрупненно, Европу.
– Как пишется Сервера?
Джейни ответила, и Алекс ввел название.
– Вот она! – Несколько мгновений они молча изучали карту. – А как называется тот, другой город?
– Авиньон, – по буквам произнесла она и кончиком пальца провела линию между этими городами. – Из Серверы в Авиньон ты путешествовал вот по этой дороге.
– Это во Франции.
– Да. Ты говорил по-французски, но не только. Ты говорил на многих других языках.
– На каких?
– На латыни, потому что это был язык, на котором люди учились, а ты всю жизнь стремился к знаниям. И на иврите, потому что на этом языке говорили твои родители. Ты говорил и по-английски – в те времена, когда этот язык только становился популярным. Это не совсем наш язык, но, в принципе, тот же самый.
– Что значит «не совсем наш»?
– Ну, языки изменяются со временем.
– Почему?
«О господи, действительно, почему?»
– Ну, давай я покажу тебе это на примере. Где диск с записями классической литературы?
Алекс встал на кресло, порылся на полке над компьютером и в конце концов достал нужный диск. Джейни поставила его и нашла «Кентерберийские рассказы».
– Посмотри вот на это, – сказала она.
Алекс с трудом попытался прочесть вслух незнакомые слова.
– Это английский времен Алехандро. Писатель говорит здесь о докторе, «рассказывающем историю о рыцаре, который предпочел убить свою дочь, чем видеть ее женой человека, который сломил бы ее дух…» – продолжала Джейни «переводить» со старинного языка на современный.
– Звучит как-то не похоже на английский.
– Так оно и есть. Языки развиваются со временем. И знаешь что еще? Ты знал человека, написавшего эти слова. Его звали Джеффри Чосер.
– Не может быть!
– Правда-правда.
Алекс надолго погрузился в себя, переваривая сказанное матерью. Когда он заговорил снова, тон был более мрачный.
– Почему я ничего не помню об этом?
– Честно говоря, не знаю, Алекс. Ты еще очень юн.
Мелькнула мысль о Кристине, тоже не сохранившей воспоминаний о своей прошлой жизни.
Однако мальчика этот расплывчатый ответ, казалось, вполне удовлетворил. Его лицо снова просияло.
– Вот это да! Я уже жил прежде!
Перед отбытием в Ориндж они как следует напоили лошадей и рассчитывали проделать весь путь без остановки. Однако день для весны был очень теплый, и когда через два часа после выхода они оказались у ручья, Конфетка устремилась прямиком к нему.
– Давайте задержимся ненадолго, – предложила Джейни. – Мне, кстати, нужно в кустики.
Джеймс и Эван повели коней к воде; Джейни и Кристина двинулись в противоположном направлении, в сторону кустов.
Найдя уединенное местечко, Джейни внимательно огляделась. Расстегивая брюки, она подумала: «Какая ты все-таки идиотка, Кроув. Можно подумать, кому-то интересно смотреть, как ты облегчаешься». Она спустила трусы и присела.
Делая свое дело, она услышала, как хрустнула ветка; звук послышался откуда-то слева, кони и остальные были справа. Она замерла со спущенными штанами. По спине пробежал озноб страха, но она не двигалась. Однако спустя минуту заболели ноги, и она встала.
Звук застегиваемой молнии прозвучал очень громко; только-только она покончила с этим, как снова услышала треск, уже ближе и по-прежнему слева. Она повернулась в том направлении и присела на корточки, вглядываясь сквозь заросли. «Чем меньше цель, тем труднее нанести удар», – говаривал когда-то Майкл. Потом медленно, осторожно она приподняла штанину и дрожащей рукой сжала рукоятку ножа.
Она услышала шипение и понадеялась, что остальные тоже слышат его, хотя понимала, что они, скорее всего, слишком далеко. С ножом в руке она встала, нарочно затянув этот процесс на несколько секунд.
«Теперь поворачивайся, медленно уходи отсюда, а потом беги…»
Но было уже слишком поздно. Она находилась здесь одна, из дурацкой стыдливости отделившись от «стада». Пума взвыла и прыгнула на Джейни, выпустив когти и оскалившись. Джейни замерла, потрясенная тем, с какой скоростью дикая кошка летела по воздуху. В первое мгновение она съежилась, но потом инстинкты возобладали, и она выбросила руку с ножом как можно дальше и тверже. Нож вонзился в горло пумы; от дикой боли та издала булькающий звук, но по инерции продолжала лететь вперед и обрушилась на грудь Джейни, разорвав когтями куртку, рубашку и даже кожу плеча. Какой-то древний, глубинный инстинкт подсказал Джейни, что она ранена, хотя, скорее всего, несерьезно. Под тяжестью кошки она рухнула на землю и боковым зрением увидела Эвана и Кристину, продирающихся к ней сквозь заросли. У Эвана в руке что-то было, хотя она не могла разглядеть что. Послышался резкий, громкий выстрел, и пума окончательно обмякла.
Сквозь вызванный шоком туман в голове она услышала, как Кристина спрашивает:
– Джейни, с тобой все в порядке?
Эван, голос которого она также с трудом различала, выкрикивал ругательства в адрес мертвой пумы. Вдалеке нервно ржали кони, и Джеймс пытался успокоить их. Джейни вспомнила о необходимости дышать и почувствовала, что дрожит. Дружеские руки помогли ей встать.
Как будто в полузабытьи она пошла через лес; Эван и Кристина поддерживали ее с обеих сторон. Не дойдя трех шагов до испуганной Конфетки, она согнулась пополам, и ее вырвало.
– Это хорошо, – сказала Кристина, круговыми движениями растирая спину Джейни. – Теперь тебе станет лучше.
8
«Был с нами также доктор медицины. С ним в ремесле врачебном ни единый врач лондонский соперничать не мог…». Пер. Н. И. Кашкина.