— Ты это кому, Глущенко? — поднял лампу узбек.
Увидев командира и комиссара, бородач, тот, который был тогда с Шурой, опустил оружие и отступил, пропуская вперед розовощекого майора с группой партизан.
— В чем дело, товарищ майор? — жестом остановил вошедших Дед.
Уполномоченный особого отдела бросил на стол надорванный пакет с остатками содранного сургуча и ярко-зеленым штампом «Совершенно секретно».
— Полюбуйтесь. Найдено в портфеле убитого адъютанта начальника СД. Видно, только-только прикатил к карателям, даже передать не успел.
Ленц потянулся к пакету, майор отбросил его руку.
Командир повертел пакет.
— А ну, переведите, что тут такое?
— Фрумкин! — подозвал майор толстогубого партизана в широченной, не по росту плащ-палатке.
Тот достал из пакета глянцевитый лист с машинописным текстом и, настороженно поглядывая на Ленца, начал торопливо, глотая слова и фразы, переводить:
— «Командиру карательного… м-м… РСХА [23]… город такой-то, дата такая-то. В двух экземплярах, по ознакомлении уничтожить…» м-м… Кто бубнит? Я бубню? Так я таки не чтец-декламатор!., м-м… «и в минимально возможный срок организовать засылку в отряд Буркова группы надежных лиц русской национальности из вашего контингента. Способ маскировки: бежавшие военнопленные. Цель: организация побега из лагеря секретного сотрудника СД, похищенного бандитами…»
Ленц с усилием оторвал руки от стола, выпрямился.
Партизаны в упор смотрели на него.
— С-сукин с-сын! — со свистом втянул воздух сквозь щербатые зубы бородач. — Врешь, не уйдешь!
— Дальше, — хрипло потребовал разведчик.
— «Порядок действия, — все медленнее читал толстогубый, — внедрение в отряд. Установление связи с ранее засланной в особых целях группой агентов, выдающих себя за немцев-антифашистов». — У Фрумкина перехватило дыхание. — А я «Катюшу» им на немецкий переводил…
— Те самые «геноссен», которых наш дорогой гость «спас от провала», — с удовлетворением пояснил ясноглазый майор. — Продолжайте, Яша.
— «За успешное проведение операции отвечает мой доверенный хауптштурмфюрер Цоглих, приказания которого вам надлежит исполнять беспрекословно. Он же сообщит нужные пароли и…»
— Дайте-ка! — забрал у переводчика бумагу комиссар; желтая, в темных угольных крапинках рука его плясала. — «Штандартенфюрер…» Подпись неразборчива.
— «Кляйвист»… — подсказал разведчик. — Можете не сомневаться — Кляйвист…
— Признаешься, иуда?! — взревел бородач, на губах его выступила пена. — Собаке собачья… — поднял он автомат.
— Стой! — закрыл комиссар ладонью дуло автомата. — Мы не фашисты. Давайте выслушаем сначала.
— Предал — судить будем, всем народом, — сурово сказал Дед. — Предателей жалеть никто не собирается.
Бородач уронил автомат, сжал пальцами шею.
— Не могу, братцы. Петля… до сих пор жжет… — И, шатаясь, вышел из землянки на воздух.
— Прошу очистить помещение, — распорядился майор.
Он удобно расположился за столом и, отодвинув недописанный отчет Ленца, положил перед собою стопку чистых тетрадочных листков в клетку.
По всему было видно, что он приготовился работать всю ночь…
А ночь уже вступала в свои права.
Отчаяние
— Александра Павловна, Центр и штаб фронта запрашивают ваше мнение…
— Мое?!…
— Но вы одна были с ним последние месяцы, видели, как он там…
— Все, что я видела, рассказала… Ночную тишину расколол низкий рокочущий звук.
— Ну, вот и самолет, — поднялся комиссар. — Подумай все-таки еще, — сказал он, глядя Шуре в лицо, такое же бледное, как подушка. — Ошибемся — голову снимут. Да если б только своей рисковали… Эх, дочечка! — он пробормотал что-то еще по-узбекски и вышел.
Шура лежала в теплом санитарном блиндаже и слушала, как близится рокот мотора.
— За ним…
Она с трудом встала, никак было не надеть платье одной рукой, накинула на рубашку пальто…
Лес был словно закутан в черную вату. Шарахались привязанные к деревьям кони; напуганные самолетом, они ржали и били копытами. Протяжно и страшно ухал филин.
— Шурка? — выросла перед ней широкая тень. — Чего не спишь?
— А вы? — узнала она бородача.
— Да все повозку свою ремонтирую. В подрывники просился — где опасней, так нет, понимаешь, «ездовые тоже нужны». Одним словом, «водитель кобыли»! — Он обиженно сплюнул и придвинулся: — А тебя все допрашивают? — рука у него была тяжелая и липкая. — Как думаешь, не отбрешется шкура?
— Пусти! — отшатнулась она. Ей вдруг, стало страшно.