Воскресенье, 9 апреля
Надо отметить симптомы болезни, чтобы не совершить ошибку в следующий раз. В первый день чувствуешь себя несчастной, во второй — счастливой. В «Нью стейтсмен» на меня налетел Любезный Ястреб[38], который по крайней мере внушил мне ощущение собственной значительности (как раз то, что нужно), и «Симпкин-Маршалл»[39] позвонил, чтобы заказать еще пятьдесят экземпляров. Значит, книга расходится. Теперь мне предстоит пережить критику и придирки друзей, которые придутся мне не по вкусу. Завтра у нас Роджер. Как же все это скучно! — к тому же я жалею, что не напечатаны другие рассказы и напечатан «Дом с привидениями», поучившийся сентиментальным.
Вторник, 12 апреля
Надо поскорее записать другие симптомы болезни, чтобы, заглянув сюда в следующий раз, я могла найти от нее лекарство. Итак: я прошла острую стадию, и у меня установилось философское полудепрессивное состояние; в полном безразличии весь день развозила связки книг по магазинам, ездила в Скотленд-Ярд за своей сумочкой, когда Л. перехватил меня за чаем и прошептал на ухо потрясающую новость, будто Литтон считает «великолепным» «Струнный квартет». Об этом рассказал Ральф, который никогда не преувеличивает, да и Литтону нет нужды ему врать; мгновенно все мои нервные клетки были словно омыты блаженством, так что я даже забыла купить себе кофе и вышла на мост Хангерфорд, ощущая напряжение и вибрацию во всем теле. К тому же стоял прелестный синий вечер, цвета реки и неба. Рядом был Роджер, который думает, что я на пути настоящих открытий и, уж конечно, не мошенничаю. Мы побили рекорд продаж. Но сегодняшняя радость не сравнится с прежней опустошенностью; все же появилось ощущение защищенности; рок меня не тронет; критики пусть кусаются; и продажи пусть уменьшаются. Больше всего я боялась, что меня отвергнут как не стоящую внимания.
Пятница, 29 апреля
Надо рассказать о Литтоне. В последние дни мы виделись с ним чаше, чем за весь последний год. Мы разговаривали о его книге и о моей книге. Именно такой разговор состоялся в «Верриз»[40]: позолоченные перья, зеркала, голубые стены, и в углу мы с Литтоном пьем чай и едим бриоши. Кажется, просидели так больше часа.
— Ночью я проснулась и подумала, куда вас поместить, — сказала я. — Рядом с Сен-Симоном и Лабрюйером.
— О Боже, — простонал он.
— Есть еще Маколей, — прибавила я.
— Ага, Маколей. Все же я получше Маколея.
Я настаивала на том, что он другой.
— Конечно же, более цивилизованный, — говорила я. — Но ведь вы пишете только короткие книги.
— Следующая будет о Георге IV.
— Нет, все же это ваше место.
— А ваше?
— Я — «самая талантливая из ныне живущих писательниц». Так говорит «Бритиш уикли».
— Вы давите на меня.
Еще он сказал, что всегда может узнать мою руку, как бы я ни меняла стиль.
— Это результат тяжелой работы, — заявила я.
Потом мы обсуждали разные исторические моменты; Гиббона; я сказала, что он похож на Генри Джеймса.
— О Боже, нет — ни в малейшей степени, — возразил он.
— У него есть точка зрения, и он не отходит от нее, — сказала я. — И у вас то же самое. А я колеблюсь.
А что Гиббон?
— О, с ним все в порядке, — сказал Литтон. — Форстер говорит, что он Весельчак. Но у него совсем немного мыслей. Наверное, он верил в «добродетель».
— Прелестное слово, — откликнулась я.
— Почитайте, как орды варваров громили Город. Это великолепно. Правда, у него странное отношение к ранним христианам — он совсем ничего в них не понимал. И все же почитайте его. Я тоже собираюсь в октябре его перечитать. А еще я собираюсь во Флоренцию и буду очень одинок вечерами.
— Полагаю, французы повлияли на вас сильнее, чем англичане, — заметила я.
— Да. У меня есть их определенность. Есть форма.
— На днях я сравнивала вас с Карлейлем. Прочитала «Воспоминания». Болтовня старого беззубого могильщика по сравнению с вами; у него есть отдельные фразы.
— Да, есть, — сказал Литтон. — На днях я читал его Нортону и Джеймсу, и они кричали на меня — они не захотели слушать.
— Но меня немного пугает «целое».
— У меня тоже?
— Да. Вы легко входите в тему, — ответила я. — А тема великолепная — Георг IV — одно удовольствие работать над ней.
— Что с вашим романом?
— О, я запустила в него руки, будто в кадку с отрубями[41].
— Замечательно. И он совсем другой.
— Да, я — это двадцать человек.
41
В ней прятали рождественские подарки. Речь, вероятно, идет о романе «Комната Джейкоба» или «Миссис Дэллоуэй».